Он всегда твердо стоял на земле и, когда спрыгивал с коня, припечатывал землю своим ладно сшитым сапогом так, чтобы и она знала кто хозяин ее. И любил крепко ступать по ней, поднимая облако пыли и принимая обратно в себя эту дрожь земли. А еще он почти не помнил своего детства, его всегда удивляло, когда кто-то рассказывал о случаях из детства, он помнил себя всегда таким как сейчас — большим, сильным и попирающим землю.
В ту единственную ночь, проведенную им в темнице, и сейчас, когда лежал связанный как зверь со скрученными руками в скрипучей повозке, которая везла его на гору, хватал зубами соломинки со дна и жевал их, стараясь запомнить вкус, уставившись взглядом в крутящийся перед ним обод колеса, и под звяканье сбруи и негромкие переговаривания стражников он все вспоминал и вспоминал. И память неожиданно открыла перед ним его жизнь, сняла засовы со всех дверей, и он вспомнил теплые руки матери, и курчавую бороду и пристальный взгляд отца, слегка грустный и полный гордости за сына. И что-то еще. Что-то очень важное. Как однажды задумали плыть наперегонки и он самый младший из всех, заплыв далеко, стал тонуть, ноги сковало судорогой, и как все дальше и дальше становилось от него небо, как он смотрел на него с тоской, а оно отпускало его и само уходило, и почти скрылось уже и стало невидимо сквозь толщу воды. А потом точно невидимая рука подхватила его из глубины и вынесла на поверхность. И он оказался первым на берегу и, лежа на песке, долго не мог откашляться и видел мир вокруг себя и окруживших его друзей будто сквозь ту самую толщу воды. А они стояли и смотрели на него с недоумением и никак не могли взять в толк, как он мог приплыть раньше них.
А вот и первая схватка его за право быть главным в разбойничьей шайке. Он выдвинул условие — биться до смерти. В живых должен остаться только один. Соперник его, поколебавшись, согласился. Шансов у него не было, тот, кому он бросил вызов, слыл умелым бойцом, к тому же был старше, сильнее его и на голову выше. Он же только начинал свой путь. Поэтому он решил повторить подвиг Давида. Насовав за пояс несколько круглых увесистых голышей, когда пришло время, достал один из них и, поцеловав, вложил в пращу. Раскрутил, метнул… и промахнулся. Торжествующий соперник кинулся на него с громким воплем. А через мгновенье упал на землю, пронзенный насквозь. Удивленные свидетели этого невероятного поединка не смогли так же, как и сам он, объяснить каким образом великан оказался повержен, не добежав до своего противника добрых тридцати локтей, а с меча в руках Дисмаса на землю капала его кровь. И после этого не раз удавалось спасаться ему и выводить товарищей из совершенно безвыходных ситуаций. Тем самым заслужил он у них уважение и утвердил свою власть.
Но было что-то еще, совсем из дальнего. Белая верблюдица, красивая, будто бы спустившаяся с неба. Да, он вспомнил даже запах ее, когда прижимался к ее курчавой спине и вдыхал терпкий аромат. Молодая женщина приветливо смотрит на него, покачивая на руках младенца, и говорит что-то матери, стоящей рядом. И вот он лежит на руках той женщины, и она кормит его, ему тепло и спокойно, как не было никогда после. Отголоски того чувства накатывали на него и позже, это было ощущение чистого неземного счастья, и он всегда мучился, пытаясь вспомнить откуда взялось оно в его жизни. И вот сейчас вспомнил. Даже как будто почувствовал на губах вкус молока. Вкус этот преследовал его, и теперь он знал откуда и это. Как же он мог это все забыть? А как он мог все это помнить, проживая жизнь, в которой этому не было места.
А колесо накручивало и накручивало на себя его воспоминания и с каждым оборотом его он все ближе и ближе приближался к себе. Повозку тряхнуло, она заскрипела еще жалостливее и кобыла, тащившая ее, присела на задние ноги, как бы немного сдав назад. Погонщик легонько хлестнул ее для острастки, и она, и без того знавшая эту дорогу, по которой много лет везла в последний путь вспоминающих свое детство людей, но вдохновившись этим знаком внимания, дернула рывком и с удвоенной силой покатила замершую было повозку в гору. Гора, давно уже маячившая на горизонте, напоминала торчащую из земли макушку черепа какого-то великана. Подъем, вначале казавшийся невообразимо крутым, становился все более пологим и это означало, что все более они приближались к вершине.
А он, трясясь в повозке, вспоминал, как много чужой крови пролил на своем веку. В лихих набегах и честных схватках, слетая по каменной осыпи и уклоняясь от выпадов обреченных уже им на смерть, доставал их своим ловким мечом. Нет, не всегда убивал он людей в честном бою, нападая из засады, без сожаления взрезал горло задремавшему караванщику или зажимал рот своей жертве, и глубоко под лопатку входило как в масло зазубренное лезвие его. Он никогда не проявлял интереса к добыче, добыча была не главное. Какая разница ему, сколько досталось на этот раз. Главное для него была сама игра со смертью, азарт, подчинение своей воле. Хотя даже и не это. Необыкновенное чувство уверенности, которым от творил и складывал, как мозаику, все, что должно произойти, он задумывал, и это случалось, он желал, и оно не смело воспротивиться. Когда же воспротивиться решал он, то оно покорно отступало. В глубине души, там совсем на краешке, где гнездились обрывки иногда посещавших его воспоминаний, он подозревал, что этому всему самому главному и самому ценному, по сравнению с чем меркло все остальное – деньги, друзья, да и сама жизнь — он обязан кому-то еще, кому-то незримому и постоянно присутствующему в его жизни, и авторство этой не с чем ни сравнимой и удивительной уверенности, творящей его судьбу, все же принадлежит не ему. Он лишь пользовался всей полнотой этих даров, догадываясь, может быть, что рано или поздно придется платить по счетам. Но это потом, а пока каждый раз открывая все новые грани этой своей способности, заглядывая вперед и выдумывая все новые возможности, да такие, что захватывало дух и в груди радостно ныло.
А вот взгляд первого казненного им он будет помнить долго, он и сейчас, закрывая глаза, видит его перед собой. Не пожелал тот подчиниться и, стоя со связанными руками, плюнул ему в лицо. Через мгновенье голова гордеца скатилась в канаву. Именно тогда это и случилось в первый раз. По осевшему перед ним окровавленному телу скользнула тень, он обратил взор к небу и увидел орла, пересекающего солнечный диск. А потом уже с завидным постоянством, совершив очередное свое злодеяние, видел он того орла, парящего в небе. Указав как-то на него товарищу, получил ответ, что не видит тот орла, а лишь небо чистое над ними. С той поры он изменился, стал задумчивым, товарищи не узнавали его, переглядывались между собой. Во время очередного веселья, после удачного набега неожиданно мрачнел лицом, и ни шутки его закадычных друзей, ни доброе вино не могли разогнать тоску его. Проходило время, и он опять становился прежним, но ненадолго.
И печаль моя будто орел парящий, тень от крыльев роняющий на сердце мое.
Собаки увязались за повозкой, облаивая его наперебой, но он зыркнул на них исподлобья и они, поджав хвосты, отстали. Собаки не выносят волчьего взгляда. Чести такой — быть доставленным на место казни на повозке, связанным по руками и ногам — удостаивались только опасные преступники, остальные шли своими ногами. И он трясся в этой грязной телеге, и так же, как он сам, подпрыгивал на ухабах, стуча о дно повозки, лежащий рядом с ним крест. Делать каждый раз для очередного приговоренного новый крест было непозволительной роскошью. Столько народу протопталось уже по этой земле, что даже и креста, на котором за все это время никто не был бы распят, не сыскать уже. Он глядел на свой крест и пытался угадать, скольким несчастным довелось стать ему последним пристанищем. Почерневшее дерево хранило многочисленные следы от гвоздей рядом с бурыми пятнами высохшей крови. Он положил ноги на нагретую солнцем шершавую поверхность. «Привыкай», – подумал невесело.
Однажды в жаркий день прилег он в тени смоковницы. И видел тело, прибитое к кресту. Такому же точно, как этот. Кожа бледная с зеленоватым отливом и волосы, вымоченные в крови, спадают на лицо. Человек тот был либо мертв, либо без сознания. И тогда же был голос ему, необычный голос, но гораздо необычнее было то, что он говорил. Никому не рассказывал после он о своем видении. Раз было совсем уж решился, выпив молодого вина, поведать красавице Рахель, но и тогда не стал. Не потому, что подняли бы его на смех, не посмели бы. И не боялся он в глазах других выглядеть безумцем. Он вообще ничего не боялся. Вслед за тем были ему и другие видения. И после них всегда с ужасом взирал он на себя и дела рук своих. Раз в разгар битвы вдруг облако опустилось на него, и вернулась память тех видений, и сквозь крики воинов и звон мечей, припал он на колени и возопил к Господу, прося его о смерти. Вынесли тогда товарищи его с поля битвы полубезумного, но живого, упрямо как заклинание повторяющего слова того, кого в тот жаркий день видел он прибитым к кресту и кто дал ему странное обещание: «Будешь со Мной в раю».
«Тот самый Дисмас», – шептались удивленно солдаты, когда вели его спустя пару дней безоружного по улицам ночного города. Как призрак оказался он на пути следования конного патруля. Лошади, захрапев, отшатнулись и попятились, и тогда стражники, осветив факелами дорогу, увидели его стоящим посреди ее с обнаженным мечом в руке. Бросил с презрением он в ноги им свой меч, и зазвенел тот по булыжникам мостовой.
«Неужели все, как быстро, однако, доехали, – мелькнуло в голове и тут же, поймав себя на этой мысли, насмешливо и удивленно, – да ты никак напуган». «Эй, хватит улыбаться, — в первый раз за все время повернул к нему свою уродливую бородавчатую физиономию погонщик,– успеешь еще, сейчас тебя поднимут высоко-высоко, вот уж насмеешься». Веревки обрезали, и он спрыгнул с повозки, разминая затекшие ноги и оглядываясь по сторонам. Вся вершина горы была изрыта глубокими ямами, в которые ставились кресты. Охрана выстроилась кольцом вокруг места казни, там за их спинами послышалось какое-то оживление, по всем признакам приближалась еще одна группа. Кольцо разомкнулось, пропустив их внутрь, и вновь сомкнулось ровной шеренгой. Тускло в закатном солнце блестели шлемы, и ветер на вершине горы теребил кровавого цвета плащи. А он все высматривал в промежутках между окружавшими его людьми, кого же привели на гору и кто составит компанию ему в этом последнем его невеселом приключении. Рассмотреть не получалось — тот, кто взошел на гору на этот раз, сам на себе тащил свой крест, согнувшись в три погибели, дойдя же до места, и уронив крест, рухнул на него обессиленный.
Дисмас долго лежал, глядя в небо, ему казалось, что чем шире распахнет он глаза, тем глубже войдет в него это небо. Он не хотел отпускать его так же, как в детстве, когда тонул. Как же хорошо, что перед тем, как быть распятым, человеку позволяют несколько минут, распластавшись на кресте своем, просто смотреть в небо. Это многое меняет, может быть даже смывает часть греха с распинателей, а может и весь грех, кто знает. А потом он вспомнил про орла, но как ни вглядывался в небо, не видно было на нем даже малейшей точки. Небо было омытым и чистым, приготовившимся принять душу его. Он сам лежал на земле, раскинув руки, как тень орла.
А они все копались, переругиваясь друг с другом зло и вполголоса. Видимо спорили, кому же на этот раз предстоит самая грязная работа – забивать гвозди, рискуя при этом обрызгать кровью одежду. «Отвернись», — не глядя даже на приговоренного, дал дежурный совет тот, кому в этот раз выпала эта незавидная миссия. «Хватит болтать, бей», — последовал спокойный ответ. Удивленно посмотрел на него палач, видно было, что за долгие годы в первый раз им вздумали здесь командовать при подобных обстоятельствах. Пожав плечами, он приложил гвоздь к середине ладони и, размахнувшись тяжелым молотом, вогнал его через руку в древо креста. Боль успела посетить его — острая и жгучая, но лишь на краткое мгновенье, сразу же отступив и не посмев, как всегда, ослушаться его приказа. Вторую руку он и вовсе не почувствовал. Он в этот момент изогнулся, приподняв голову, и все пытался увидеть лицо того, другого приговоренного. «Ты смотри, и здесь никак не успокоится, кого высматриваешь жену или любовницу?» – стражники, стоявшие в оцеплении, услышав это, громко засмеялись.
Крест с тем человеком поставили первым. Совсем скоро и его крест, вытянутый за веревки, встал в соседнюю яму. Крепко встал, так, что земля привычно содрогнулась, он ведь всегда любил принимать в себя дрожь земли. И вот, наконец, смог он рассмотреть его лицо. Лицо того, кто привиделся ему тогда под смоковницей. Теперь уже точно ничего не могло помешать ему это сделать. Теперь между ними не было никаких преград. Он видел лишь одну половину лица, что была обращена к нему, но и этого было достаточно. Почему-то для него сейчас стало очень важным не пропустить ничего, даже малейших подробностей, самого мимолетного движения, от легкого колыхания прядей его волос на ветру до слезы, готовой сорваться туда вниз, где столпились эти люди, на которых он молча взирал. Странный коллекционер вдруг проснулся в нем на кресте, все в этом прибитом по соседству человеке он подмечал и старался запомнить, оставить в себе, как то далекое небо. А еще он желал взять муку его на себя, он выдержал бы и двойную муку. Тот, который убивал без сожаления и без укоров совести много других людей, давно был готов и сам принять смерть, даже такую как эта.
Он уловил начало этого движения, но решил, что ему показалось. Наверное, когда сильно чего-то желаешь, начинает казаться, что это происходит. Еле заметное движение, закончив которое, тот человек непременно повернул бы к нему лицо. Так и есть, показалось. Вместо этого взгляд его стал клониться вниз. Он мог бы описать, мог найти похожие сравнения — взгляд того человека клонился вниз, как капает из раны кровь на пыльную дорогу, капля за каплей, или нет, взгляд его клонился как маятник часов, отсчитывающих последние секунды перед смертью, не плавно, а ступенчато, в такт биению сердца. Но так происходит и когда люди от внешнего уходят мыслями в себя, точно также у них клонится взгляд при этом. А еще, когда кто-то догадывается о присутствии другого, и проникает в мысли его. И вслед за тем он непременно должен посмотреть ему в глаза. Так всегда бывает, так случилось и в этот раз. Ради этого он согласен был целую вечность висеть под палящими лучами на этом кресте.
И вдруг он понял какую ошибку совершил тем, что сдался им добровольно, вместо этого он должен был прийти сюда с небольшим отрядом, отбить и спасти того человека. Разве есть на свете тот, кто более достоин быть спасенным. От этой мысли он впал в ярость и стал рваться и раскачиваться на кресте, рычал от боли и бессилия, пытаясь освободиться. Крест кренился, скрипел как больное дерево на ветру, и вдруг действительно поднялся сильный ветер, как будто бы в помощь Дисмасу, и вот вдвоем они стали уже было брать верх над этим старым и дряхлым крестом. Но он выстоял. Выстоял, хотя это далось ему нелегко, вряд ли после такого испытания сможет и дальше он исполнять свою нелегкую службу, никого больше уже на нем не распнут, и скорей всего закончит дни свои он в печи какого-нибудь лавочника. И опять удивились стражники, много повидали они на своем веку, но чтобы такое человек выделывал на кресте, видели в первый раз. Для них было совершенно ясно, что человек этот, истекая кровью, выдирающий прибитые руки свои с креста, был действительно безумен, иначе, зачем же тогда накануне сдался он без боя, бросив в ноги им свой меч.
И когда оставили его последние силы и он повис на искалеченных руках, прошептал тогда одними лишь губами: «Помяни меня, Господи, во Царствии Твоем», и услышал в ответ знакомые уже те слова.