«Рыбок нет у вас?» — он натягивал перчатки с щепетильностью хирурга перед операцией – красивые, резиновые, синие с желтым, специальные наверное — и в этой своей манипуляции в завершающей ее стадии, натянув до отказа, отпускал, добиваясь громкого хлопка. То ли это было особым шиком, то ли какой-то определенной проверкой на герметичность, предписанной инструкцией.
«Рыбок? — я немного растерялся от неожиданности вопроса, — В смысле?» — «Рыбки от циперметрина дохнут. Хладнокровные» — «Ааа, холоднокровные. Ясно. Нет, рыбок нет» — «Не держите, значит, — произнес он и сквозь защитные очки мне даже показалось с сожалением, — Мое дело — предупредить».
Затем слегка изменившимся голосом от неудобства закидывания за спину с продеванием рук в лямки достаточно объемного ранца-опрыскивателя: «Но мы используем другой препарат». Застегнул напоследок молнию и предстал, наконец, передо мной во всем своем великолепии, сам от этого повеселев. Я улыбнулся в ответ, осматривая его безупречную экипировку, и, скорее, даже машинально спросил: «О, интересно. А какой?» — «Все будет отражено в договоре, — сухо прервал он заученной фразой начавшие уже было зарождаться между нами доверительные отношения, — Гарантия и сертификаты тоже будут» — «Какая гарантия?» — «Полгода. Повторная обработка в случае необходимости бесплатно» — «А через сколько можно…» — « Два дня» — «Хорошо, приступайте».
Спустя сорок минут. Я слежу за ним издалека, он выходит из дома, аккуратно прикрывая за собой дверь, неуклюже как большая белая цапля спускается с крыльца и, то ли не видя меня, то ли делая вид, что не видит, начинает не спеша и по-деловому, видимо, опять-таки по инструкции, отряхиваться сверху вниз, в несколько приемов, каждый раз вслед за отряхиванием очередного элемента своего одеяния, перемещается на несколько метров и повторяет со следующим. Конечной точкой его миграции оказалось место в непосредственной близости от того, где находился, наблюдая зачарованно за всеми этими действиями, я сам. Отряхнув напоследок белые плотные бахилы, он ступил на это означенное место, снял с себя некое подобие противогаза, скинул капюшон и обратил ко мне красное, мокрое от пота, улыбающееся лицо. Глядя на него, ни у кого не осталось бы ни капли сомнений в успешности проведенной операции. Он покрутил головой, и излишки влаги слетели с него как с моего лабрадора после купания в пруду, с той лишь разницей, что от этого лабрадоровского душа в силу ожидаемости события мне почти всегда удавалось увернуться. Коротко кивнув и даже для усиления эффекта моргнув глазами, он чиркнул вниз молнией, и сразу вроде бы уменьшился ростом и стал похож на сдувшийся шарик. Однако, не сводя с меня счастливого взгляда, продолжил мелкими шажками подходить ближе, как будто даже подкатываться на невидимых колесах, заставляя меня незаметно и смущенно отодвигаться от него, гадая, чем продиктовано это сближение, и допуская, может быть даже, что оно прописано в регламенте как непременное братание с обьятиями после удачно выполненной процедуры. Но я ошибся, подойдя ко мне вплотную, он вполголоса сообщил важные подробности: во-первых, очаг скорей всего в подвале, и, во-вторых, и самое главное — в подвал он тоже пыльнУл. Давая понять, что сделал это исключительно по соображениям доброй воли и природного великодушия, поскольку про подвал у нас изначально договоренности не было. Я почувствовал не без удовольствия, прямо скажем, что вот теперь наступила моя очередь уворачиваться от его назойливой доверительности, покивал ему согласно, отводя глаза, насколько это возможно от его проникновенного взгляда и делая вид, что вторую часть его откровения не расслышал, будучи под сильным впечатлением от первой.
Со времени тех событий минуло более трех уже лет, они подстерлись, подвыцвели порядком, но чувство отчаянной безысходности останется со мной надолго. Вот и сейчас оживляю в памяти и чувство это поднимается во мне тугой и упругой волной. И ведь ничего не ёкнуло. И тогда, когда кот наш стал передвигаться по дому мелкими перебежками, меняя места своей дислокации, периодически с громким воплем подпрыгивая на месте как пришпоренный, перепробовал все шкафы, оборудуя там, среди вещей себе лежбища (потом, конечно, я понял, сколь страшную ошибку совершал, позволяя ему делать это). Полагая, что опять же это могут осложнения болезни почек, я пробовал пичкать его антибиотиками, но ничего не помогало. Ничего не ёкнуло и когда на подоконнике под ковриком, на котором он часто полеживал, мы обнаружили скопище маленьких полупрозрачных, но уже шевелящихся червячков. Угадайте, что мы с ними сделали? Нет, не сожгли. И не растворили в кислоте, и не подвергли радиоактивному облучению. Ну, хотя бы просто банально перемололи в кофемолке. А потом для порядка все-таки сожгли бы ее со всем содержимым, а оставшийся пепел растворили в кислоте. Да нет же. Не поверите. Отойдя на пару метров от двери, просто вытряхнули в траву.
И когда утром вдруг обнаружили в постели ползущую вначале, а потом при попытке поймать продемонстрировавшую нам свою завидную прыгучесть, но не кусающуюся еще пока, нет, только присматривающуюся к нам черную продолговатую особь, ну хоть тогда бы забить тревогу. Но нет и тогда. О, наивный и доверчивый человек, в голову ведь тебе никогда не придет, что окружен ты средою враждебной, и даже в самых безобидных на первый взгляд условиях, желающей тебя уничтожить. Но не просто и сразу. А медленно и мучительно.
Следующая картина – я везу Женю рожать. Схватки начались утром. Она сидит, сморщившись рядом со мной, побелевшими костяшками сжимая собранную наспех сумку, и побелевшими же губами заявляет мне, что, кажется, сейчас у нее отойдут воды. Я хмыкаю, говорю ей: «Да ладно, глупыш, тебе показалось», — и проезжаю на красный. Все случилось, успел, довез. Сынулик появился на свет недоношенным, но чрезвычайно самостоятельным и полным желания бороться за свое существование, до такой степени, что среди многих подобных ему маленьких писклявых гномов в невообразимо огромных помазеевых колпаках, еще больше это сходство подчеркивающих, лежащих в таких же кувезах, один только умудрялся по своему усмотрению распоряжаться проводами датчиков, опутавших его чуть больше ладони красное сморщенное тельце, и трубками-иглами, в самых неожиданных местах это тельце прокалывающих и подающих в него лекарства и питательные вещества. После очередного сдирания с себя вместе с лейкопластырями всего этого необходимого, но очень неудобного для него хозяйства, медицинские сестры вынуждены были привязывать ручки к микроскопического размера памперсам, но и тогда каких-то минут двадцать непрестанных попыток выдергивания и выкручивания, и вот она — долгожданная свобода.
В общем, мне тогда бы жить да радоваться. Но нет, надо же так случиться, что именно тогда на меня начало находить прозрение. С первыми укусами…
Подвальные блохи — не слышали никогда такого словосочетания? Так пусть же мор, язва и чума коснуться вас, а вместе с ними гастрит, геморрой и простатит. Но избави вас Бог от этой напасти. Я более, чем уверен, что среди казней Египетских непременно была и эта, но ее по какой-то причине забыли указать. И опять же не сразу до меня дошла эта железобетонная в своей простоте и неотвратимости мысль – именно сюда в этот кишащий тварями, маленькими, прыгучими и жалящими тварями ад, я буду вынужден привезти свою семью.
По наивности я полагал, что времени у меня вагон – как минимум недели две — и вывести их всего лишь дело техники. Вернее химии. Первым на очереди был тот бравый дезинсектор, с описания которого и начал этот рассказ. Согласно его заверениям, активность блох будет сходить на нет постепенно, и дней через десять последние из самых стойких должны будут отойти в мир иной. На деле все обстояло с точностью до наоборот. Блохи затихли сразу, вернее, как я впоследствии стал понимать, имитировали свое затишье. Терпения их хватило всего лишь на один день, на протяжении которого мне явно слышалось, как видимая тишина прерывалась изредка плохо сдерживаемыми смешками. И по истечении этого срока, как по команде, на меня обрушился шквал, как минимум, вдвое превышающий то, что было до обработки. На все мои звонки дезинсектор, он же видимо по совместительству и психотерапевт, успокаивал меня словами: «Ждите, не переживайте, примененный состав пролонгированного действия, рано или поздно сдохнут, никуда не денутся». Видимо самим блохам о пролонгированности состава ничего известно не было, обработка эта подействовала на них как унавоживание на растение.
Привыкший все делать своими руками, я убеждался в очередной раз, что правило это, ведущее меня по жизни, остается актуальным и по сей день. Опуская подробности того, как вначале этого большого и сложного пути пробовал бороться всякими рапторами, рэйдами и прочей чепухой, продаваемой в магазинах, и оказавшихся для моих питомцев как для слона дробина, впоследствии все же с большим трудом, но отыскал в соседнем городе базу, торгующую профессиональными средствами.
И действительно, к радости моей несколько дней после очередной обработки никто не кусался, и в доме и у меня на душе воцарялось долгожданное спокойствие. Дня три, кажется. На четвертый с удивлением за утренним кофе я ощущал несколько неуверенных укусов. В последующие дни все начиналось опять, только в разы сильнее, чем было ранее. Складывалось впечатление, что твари обозлились на меня за доставленные им неудобства и попытки отравления, а может даже за какое-то количество павших от моей руки товарищей и решили отыграться по полной. Ряды их, наоборот, множились, будто все эти химикаты предназначены были лишь для одного — распалять и обострять их инстинкт размножения. Ноги становились красными и страшно зудели, когда же я садился, зудеть начинали руки, плечи и спина (выше, чем на метр они не прыгают — слабое утешение). В свою очередь это распаляло мой азарт, и я увеличивал концентрацию, доводя ее до каких-то немыслимых значений.
Раз по совету товарища обратился к специалистам в этой области из местного ЖКХ, которые по его словам только и делали круглые сутки, что занимались уничтожением всех и всяких ползающих и летучих гадов везде, где ни застанут. Ну, например, заходят сантехники в подвал, чтобы трубы там поменять, глядь, а там кишмя кишат, звонят они этим архаровцам, так, мол и так – не можем работать, едят поедом кровопийцы. Те, недолго думая, приезжают, обрабатывают в шесть секунд весь подвал и – вуаля, улыбающиеся сантехники и новые трубы на радость благодарным жильцам. Так вот даже начальница этих спецов как-то подозрительно замолкла на том конце телефона, когда я озвучил ей дозу приготовления раствора, которым я неоднократно обрабатывал свое многострадальное жилище. «Вы ничего не путаете, не в пяти, а, наверное, в пятидесяти литрах разводите, хотя и это очень сильная концентрация, мы столько добавляем в двухсотлитровую бочку» — «Да нет, — грустно отвечаю ей, — в пятилитровый опрыскиватель». Бедный опрыскиватель, долго такого варварского к себе отношения вытерпеть не мог, вначале побелел пластиковый корпус, потом стали выцветать и потрескались шланги и вскоре на смену ему встал точно такой же, но новый. Но и его век оказался недолгим.
Все ближе и ближе момент выписки, все больше потоки всевозможной отравы, изливаемые мною на полы, стены и весь немногочисленный скарб, и все меньше надежды привести их в эти стены, не только по причине нежелающих поддаваться ни на какие уговоры блох, но и из-за степени отравленности впитавших в себя всю эту гадость стен и полов нашего несчастного дома. Да я разве не говорил, что дом недавно только был построен, и пожить в нем толком пока еще не успели. Собственно вся жизнь в нем сводилась к этой героической местами, но пока безрезультатной борьбе. Сказать, что был я тогда в крайней степени отчаяния, значит, ничего не сказать. Перелистывая прошлую свою жизнь, старался припомнить, было ли в ней что-то сравнимое. Было несколько моментов. Но и тогда, когда нас несколько молодых отслуживших по полгода и ехавших в часть своим ходом, подсадили в вагон полный пьяных дембелей, и мы сутки напролет отбивались от них в тамбуре ремнями как от голодных волков, и тогда, когда взяв в долг немалую сумму, на заре перестройки купил новенький жигуль, и тут же почти сразу разбил его в дребезги об некстати оказавшийся на краю дороги столб, и тогда даже жизнь не казалась мне настолько унылой и безрадостной, как в эти недели и месяцы.
Неожиданным утешением становилась и в некотором роде даже целительную силу обретала мысль о новом еще более убийственном зелье, которую я вынашивал в глубинах своего подсознания. Я искал его без устали. Я старался, я очень старался и каждый раз, держа в руках еще более ядовитый состав, колпачок которого растворенный в среднего размера пруду, убьет не только всех рыб, лягушек, водомерок, головастиков, улиток, тритонов, жуков-плавунцов и прочую живность в нем водящуюся, но и загубит камыши вдоль всего берега, водоросли на дне, ряску, растворенную в воде, а ил сделает непригодным для удабривания почвы, и если вдруг попадет в нее, то ничего кроме неистребимого борщевика на этом месте не вырастет много лет, потомство же цапли, слопавшей лягушку из этого пруда, подвергнется жестокой мутации. Так вот, держа каждый раз в руках бутылку с заветным содержимым, названия которых и сейчас сидят у меня в голове, я верил, да что там — уверен был на все сто, что вот сейчас мерзкие твари, наконец, исчезнут навсегда. Я был уверен настолько – это к вопросу, что главное верить, и все остальное приложится – так вот, уверен я был настолько, что даже умудрялся вообразить себе, как пуста и бессмысленна станет моя жизнь, когда я, наконец, выведу эту заразу. Вроде того, как ломится человек в открытую дверь, не видя ее по причине висящей в дверном проеме занавески, кстати, раньше у всех на дверях, а не только на окнах, висели занавески, и вот вспомнилось почему-то сейчас об этом, уютно было и главное каждый раз интрига — открыта дверь за ней или нет, но это я отвлекся, так вот скучна станет жизнь моя без этой всепоглощающей борьбы и буду я потом с умилением и даже с сожалением, правда, недолгим, вспоминать об этих славных страницах своей истории.
Нелишне было бы заметить, что препараты эти, предназначенные для профессиональной деятельности, отпускать в руки абы кого, конечно же, не разрешалось, по этой причине ваш покорный слуга вынужден был даже прибегать к некоторым ухищрениям, позволяющим обходить эти циркуляры и инструкции, и о которых по понятным причинам предпочту все же не распространяться. Узнав о поступлении в продажу нового экспериментального препарата, обладающего способностью воздействовать на моих заклятых врагов на хромосомном или на уровне ДНК и вызывающего у них неизлечимые формы блошиных болезней, от которых они не просто умирали, а в страшных муках, или еще круче (вообще бомба) — удостоенного всемирной премии по дезинсекции, да-да, и провоцирующего (только вдумайтесь) безумство несчастных блох, поддавшись которому, они сами начинали убивать друг друга, так вот, узнав о поступлении их, я немедля отправлялся в путь, и все время, пока ехал, мысленно смаковал эти изощренные методы. Но это ни в какой сравнение не входило с обратной дорогой. Чувство мести окрыляет, еще как окрыляет, друзья мои. Вот и я летел обратно, окрыленный как такой вот ангел мести, и всю дорогу загадочная улыбка не покидала моего лица. Иногда она перерождалась в сардонический хохот, беззвучный и оттого еще более страшный. Те, кого угораздило притормозить рядом со мной на светофоре, и кто имел неосторожность бросить при этом взгляд в мою сторону, срывались с перекрестка с визгом шин, не успев загореться еще зеленому. Поводом для моей неописуемой радости было содержимое очередной средних размеров коробки в багажнике моего автомобиля. Единственное и главное предназначение которой — совершить очередной цикл трех фаз на витке спирали (знакомые с основами философии наверняка осведомлены об этой модели взаимодействия противоположностей), начинающийся, как и многое другое с надежды, затем сменяющейся отчаянием, которое, не успев еще войти в свою наивысшую степень, уже содержит в себе семенем вновь зарождающуюся надежду.
К тому времени до меня начало доходить, что это не совсем обычные блохи, причина столь небывалой живучести моих непрошенных гостей по собственным размышлениям делилась на три пункта. Во-первых, я понимал, что по нашему легкомыслию или, как сейчас принято говорить, преступной халатности эти твари успели наплодить много-много своих поколений впрок, а любое средств действенно лишь против взрослой особи, против же личинки бесполезно. Все равно достаточно странным оставался факт, почему даже после вылупливания очередных особей из личинок, они не умирают мгновенно в столь отравленной и никак непригодной для их блошиной жизни атмосферы. Причина (и это второй пункт) — у этих тварей очень быстро вырабатывается иммунитет к часто применяемой против них отраве. Поэтому рекомендуется чередовать различные препараты между собой. Что я собственно и делал, но без особого результата. Отсюда следовал третий, самый главный, и на первый взгляд, как могло показаться, фантастический вывод – у каждого вновь появляющегося на свет поколения уже был врожденный иммунитет ко всем примененным ранее в популяции препаратам. Я выискивал все новые и новые средства, но как зубы дракона на смену погибшим появлялись новые твари, для которых уже и новые препараты были как мертвому припарка. При мысли об этом даже какая-то гордость овладевала мной, как скупое мартовское солнышко пробивалось сквозь толщу царящего тогда во мне отчаяния. Я ведь мог вывести какой-то новый неизвестный науке чрезвычайно живучий вид блохи и вскорости все спецслужбы мира начнут охоту за этим моим открытием. Нет, ну сами посудите, это ведь и вправду универсальное оружие, запусти в какой-нибудь Пентагон и все – каюк, бери через неделю их всех тепленькими. А может быть как-то и в мирных целях получилось бы использоваться. Но как именно, правда, фантазии моей на это не хватало.
Да и еще одной из особенностей этого вида была его невидимость. Ну то есть абсолютная. Блоху вообще тяжело заметить, особенно за работой. Но эти не попадались ни в одну из расставленных для них ловушек – миска с водой поставленная под лампу оставалась пустой, капли крови из разрезанной моей руки, обильно орошенные по полу, также были оставлены ими без внимания. Наблюдения за ногами, нещадно искусанными и горевшими, не приносили никаких результатов. Только при свете фонаря под одеялом, а ночевал я там же, после утренней обработки блуждал по городу до самого вечера, потом приезжал, наскоро перекусывал и, нацепив свежий постиранный респиратор, укладывался спать, так вот, когда они уже под утро добирались до меня, преодолев все препятствия, выстроенные мною с вечера — закрытые и подоткнутые старыми занавесками двери, несколько защитных кругов из разбрызганного дельцида, плюс – как самое крайнее средство — протертые раствором этого самого дельцида собственные ноги, которые конечно сразу начинали жечь сильно, но терпимо, а впоследствии шелушились, так вот, когда они уже с рассветом, дав мне большую часть ночи все же как-то поспать, пробирались ко мне и я, потеряв остатки сна, лежа, светил фонариком под одеялом, то некие прозрачные эфемерные сущности, скорее даже пролетали, а не проползали или пропрыгивали по-над моим измученным телом. Такие микроскопические эльфы.
Иногда посреди ночи я просыпался и выходил на улицу подышать воздухом, но воздух вне помещения уже не казался мне свежим и сильно отличающимся от того, чем я дышал в доме. И не чувствуя разницы, я перестал выходить по ночам на улицу. Человек — очень живучее существо, уж поверьте мне, и если эти штучки не могли взять блох, то с человеком им не справиться и подавно.
К тому же по изгнанию из меня всяческой заразы приложило руку некое занятие, к которому пристрастился тогда, но нет, это не то, что сразу приходит на ум, в некотором смысле даже противоположное, о котором упомяну лишь вскользь, и для проведения которого необходимо одновременное наличие двух вещей, а именно хорошей безоблачной погоды и окна, выходящего на восток с не очень захламленным пейзажем за ним. Ну и еще, пожалуй, кружки горячего молока да щепотки соды. Смешав все это, выпивал мелкими глотками не спеша, растягивая на все то время с момента появления первых ласковых еще и нежгучих лучей до того, пока светило поднимется над линией горизонта на полтора или два своих диска и смотреть на него станет уже невмоготу, и за те несколько минут становился счастливым свидетелем необычайных и волшебных вещей, которые не совсем еще проснувшееся солнце являло таким же сонным прихлебывающим молоко почитателям его. О каких именно позволю себе умолчать, да и дознаться до секретов этих любому желающему не составит никакого труда. Главное в этом деле — не проспать.
Несмотря на это, голова по утрам все равно болела, начали слезиться глаза, в ушах появился приятный гул, напоминающий шум морского прибоя, а со стороны я, наверное, стал похож на прокопченный и запыленный с дубленой подошвой башмак британского колонизатора. Но мысль в голове стала работать четче, память острее, а решения принимались молниеносно. И вот одним из таких решений, когда я стал понимать, что, скорей всего, до выписки вывести проклятых блох мне не суждено, было вполне логичное – найти съемное жилье. Но прежде надо было разобраться с котом.
Бедный мой кот был мучим ими так же, как и я. Несколько раз заставал его стоящим на задних лапах перед тем самым подоконником, где обнаружено было мной то первое скопление личинок, и с ужасом, если можно конечно приписывать проявление этого чувства животному, хотя почему нет, следил он за перемещениями их, причем я, как ни вглядывался, ничего заметить не мог, но кошачье зрение, как известно гораздо острее человеческого, и устроено по другом, и видимо то, что мне было недоступно, ему оказывалось открыто. Я регулярно его обрабатывал, несмотря на это одолевали они его нещадно, более всего, как известно, страдают при этом уши, по этой причине бедные уши моего кота были периодически поливаемы раствором дельцида, того самого, которым натирал собственные ноги, отчего — прошу милых кошатников не слишком сильно меня ругать – они из-за произошедшего химического ожога стали шелушиться и чесаться еще сильнее, чем от блох. В общем, в таком вот жалком и неприглядном виде и был доставлен мой кот на передержку милой женщине Юлии, которая – ну есть же на свете такие люди, в ноги им поклониться – приняла его как родного, даром, что кроме моего болезного кота, у нее было еще две кошки, вернее кошка и кастрированный кот, который, конечно же, моему никакой конкуренции составить не мог, отмыла его, окружила заботой, возила в лечебницу, а когда я во время своих достаточно регулярных посещений с целью снабдить его очередной порцией еды, видел своего кота, он выглядел в доме том полноправным хозяином, полностью подчинившим своей воле бедную маленькую пушистую кошечку, здорового лупоглазого кастрата, а до кучи еще и саму хозяйку, которая, не знаю уж за какие его заслуги, души в нем не чаяла и позволяла ему такое, о чем дома он не смел и мечтать. Понятное дело, когда я вдруг появлялся в этом его идеальном, о котором даже в самых смелых своих кошачьих фантазиях он не мог и вообразить, мирке, кот встречал меня с прохладцей, а чаще вообще делал вид, что мы не знакомы.
Еще я старался менять магазины, в которые вынужден был заходить, покупая еду и прочие необходимые вещи, в этом случае вероятность того, что оставленные там мной экземпляры по счастливой случайности окажутся одного пола, и соответственно не будут иметь возможности неудержимо там размножиться, сохранялась достаточно высокой. Некоторые магазины все же не избежали, несмотря на все предпринятые мной предосторожности, подобной участи, и, проходя мимо через несколько дней после первого моего посещения, видел наклеенное на стекло многозначительное объявление, извещающее о закрытии на санобработку.
На Новый Год не выписали, не знал радоваться этому или огорчаться. Силою убеждения, а также бутылки вина и коробки конфет, умудрился встретить его с семьей в перинатальном. Да, кстати спустя несколько дней этот новый и образцовый по всем показателям перинатальный центр, в качестве торжественного открытия, хоть и с некоторым запозданием, должно было посетить высокое начальство. Во главе не с кем-нибудь, а да, с первым лицом. И невеселые мысли посещали меня, некоторым образом даже переходящие в панику, по поводу того, какую же свинью я подложу ничего не подозревающему президенту, и как бесславно будет вписано мое имя в скрижали истории. Да, вы не ослышались, ждали приезда Путина, и он таки приехал туда. Провели, показали все самые достопримечательные места и даже подарили на память альбом с фотографиями рожениц. Уверен, этот альбом займет достойное место на рабочем столе президента, и может быть изредка, в минуты печали он будет доставать его и перелистывать. И да, кремлевским дезинсекторам мой пламенный привет.
Близилось Рождество и во мне нарастала уверенность, что непременно надо мне отстоять рождественскую службу и непременно в том сельском храме, а не там, куда я обычно хожу. Вернее ходил, но волею судьбы и усилиями несговорчивых кровососущих прекратил с некоторого времени посещения свои, но об этом чуть позже. И вот стою и терпеливо дожидаюсь, пока смешно пятясь, раскатывает она на себя толстый рулон зеленоватой полинявшей местами ковровой дорожки, успевая еще и перед тем как опустить вниз на очередную ступень, старательно смахнуть с него нападавший снег, не замечая будто, как на только что сметенные участки ковра он ложится вновь еще более толстым слоем. Тщетность ее усилий кажется мне особенно близкой в тот момент. А сама эта бабуля, ее поза и то, чем она занимается на пороге храма, красивыми синеватыми в обрамлении падающего снега сумерками под загадочно светящимися буквами РХ да яркой луной да звездами крупными с ладошку, средь которых наверняка затерялась та первая, с появлением которой можно уж и разговляться, так вот все это прямо списано было как будто с гоголевских диканек, и уютно так же и все не просто и все имеет свое значение. Сельские церкви отличаются от городских. Чуть меньше народу в них, чуть большее время чувствуешь на себе взгляды тамошних обитателей, чуть более порывисты они в указании правильного порядка действий и нетерпеливы в ожидании их исполнения, чуть более охотны в поддержании разговора и расчувствованы в выслушивании чужих историй. Однако же народу прибывало и, очутившись вначале в полупустом храме, спустя время там уже яблоку негде было упасть. Отодвинувшись насколько это возможно от дверей, дабы входящий и выходящий из церкви люд не отвлекал от главного действия, путем некоторого количества проб и ошибок нашел все-таки для себя подходящую ячейку, что скажем прямо не всегда просто, и затих, проваливаясь постепенно в достаточно мне уже привычную, тягучую, иррациональную, наполненную всяческими чудодейственными бальзамами для души и не требующую даже и внимания, но только лишь присутствия атмосферу церковной службы. Хотя, конечно, мысль суетливая, целью имеющая отвлечь и всячески уклонить проскакивает порой, не без этого, к чему более притягиваемся душой, туда и клонимся, но в тот вечер мое иззябшее и истосковавшееся существо тянулось более к золотистому сиянию свечей, принимаемому ею за райские отсветы да к пению сельского церковного хора, уж очень напоминающее ангельское. И совсем уж я было расслабился и размяк и потерял связь с действительностью. Да не тут-то было. Внимательный читатель уже, наверное, догадался, чему именно суждено было опустить меня на бренную землю с заоблачных высот. Опустить еще мягко сказано, шмякнуть со всего маху так, что пот прошиб. И дело не столько в неожиданности, нет. Вместе с совершенно рядовым для меня и уж точно неспособным поразить в других обстоятельствах привычным ощущением ползания сначала под одной брючиной, а потом и под другой, произошло с оглушительным грохотом падение с вроде бы и так достаточно низкого, можно сказать даже с нулевого уровня надежды моей на избавление, куда-то и вовсе вниз, в тартарары. Ощущение того, что оставил меня, и даже здесь в этом месте и в это время благодатное по всем статьям не могу я найти спасения и защиты. И возникшую поначалу мысль — да как же они смеют здесь и сейчас, заглушила другая, как одна более высокая волна поглощает ту, что пониже – смеют, поскольку позволено им.
С тех пор я возобновил прервавшееся на время этих боев вечернее правило. Зажегши вначале лампадку, покрытую слоем пыли, смешанной со взвесями всего того, чем орошал я свое жилище, и видимо в некоторой пропорции растворенными и в лампадном масле, загустевшем и оставшемся в небольшом количестве на дне ее, потому как фитилек, вначале не хотевший разгораться, после нескольких попыток послушно затлел странного цвета зеленоватым пламенем, по мере разгорания безбожно чадя, фыркая и рассыпаясь искрами подобно бенгальским огням. После того, как я, отмыв лампадку, залил туда свежего масла, загорелся вновь, сытно и довольно и почти без треска. Так же, как по маслу прошла моя первая после перерыва молитва. Молитва молитве рознь, и ежели не сойдет в то время вдохновения, то и молитва никакая. Ну да, это ведь ни для кого не секрет, что для творения молитвы вдохновение надобно так же, как и для всякого другого творчества. И вечернее правило, с того дня стараемое мной производиться без пропусков, с подобающим этому прилежанием, раскаянием и временами со вдохновением, которое вкупе со звуком собственного голоса, произносящего слова молитвы и воспринимаемого в атмосфере этого пожалованного мне свыше вдохновения и ядовитых испарений, как нечто мне не принадлежащее, преображало тогда претерпевшую обитель мою некоей лучистой энергией. Но, увы, ожидаемых результатов не приносило.
Попутно я занимался поисками жилья. И все же какая прелесть в этих старых домах, двухэтажных, вроде бы построенных пленными немцами, но это неточно, со скрипучими крашеными лестницами, огромными площадками, размерами с небольшую квартиру, на которых как непременный атрибут — старый ржавый иногда в полной комплектности, иногда в полуразобранном состоянии велосипед, а когда и несколько, явно еще трофейных, привезенных из той же Германии, завсегдатаями блошиных рынков оторванных бы у их пьющих хозяев с руками и ногами, и сами эти хозяева, изредка выходящие и заходящие в свои квартиры с открыванием старых взлохмаченных дверей, обитых пришедшими в негодность клеенками, которые недавно были кухонными скатертями, но прорвавшись во многих местах, утративших доверие их и по этой причине отправленных ими на другую чуть менее ответственную работу, и вот с открыванием этих дверей, выпускающих из квартиры вместе с прозрачными своими хозяевами еще и крепкий сивушный дух, от которого как от раскаленного асфальта в летнюю пору образовывалось небольшое марево, и еще двери, уже без клеенок, просто крашеные, но с другой особенностью своей — по сигналу предательски скрипящих ступеней непременного щелканья громко замком и с таким же скрипом, как и ступенный, приоткрытия до небольшой щели, достаточной лишь только, чтобы поместилась в ней часть лица с носом и очками с бешеными диоптриями, рассматривающая из под них вначале всю окружающую обстановку, будто в первый раз виданную, потом уже в последний миг в мучительном скашивании успевши все таки подловить ускользающий силуэт и долго потом в нежелании принимать столь коварную скоротечность событий, смотрящая куда-то вдаль.
Вот в таком доме нам предстояло прожить до той поры, пока, наконец, наше собственное жилище не станет пригодным для обитания, и первая неделя, от силы полторы, после того, как въехали туда, были одними из самых счастливых в жизни.
Видимо тот участок мозга, который отвечал за активные действия по разрешению главной моей проблемы, устал настолько, что при обращении к нему, некие реакции химического свойства, связанные скорее всего с окислением, делали и без того не слишком веселую ситуацию вдвойне ненавистной. Включалась защита, не позволяющая человеку сойти с ума в подобных обстоятельствах, и все, что было с этим связано, отодвигалось на безопасное расстояние и затуманивалось иногда до такой степени, что всерьез озадачивался вопросом, было ли это все на самом деле или просто привиделось в кошмарном сне. Но постепенно силы восстанавливались, нервные волокна обретали прежние утраченные ими связи, сознание уже более настойчиво отделяло сны от яви и червячок угрызения и укорения себя за бездействие начал свою разрушительную работу. Недолго я ему противился и в конечном итоге возобновил свою борьбу с нечистью с той лишь разницей, что после очередной обработки возвращался зализывать свои раны обратно в то место, где душа моя получала целебное отдохновение. В этот скрипящий полами и лестницами, продуваемый через оконные щели, пугающий своими санузловыми видами и расцветкой обоев, но такой милый и добрый дом. Недолго же ему суждено было оставаться таковым. Как ни тряс я перед тем войти одежду и обувь в темном тамбуре, как ни прыскал на себя в машине и во всех остальных местах пахучей отравой, как не спешил чуть только войдя в милый дом, снять и пройтись отпаривателем по всей одежде, а после, наловчившись, хоть и не удавалось обходиться вовсе без ожогов, проделывал это на себе, даже не снимая ее, дней через десять полеживая на диване после очередного продуктивно проведенного дня, я почувствовал, ну в общем, вы поняли, такое до боли знакомое жжение лодыжек. Не буду заниматься повторным описанием опять всего этого процесса, матричного уже для меня, постепенного нарастания отчаяния, чередующегося с кратковременными, скорее коварными, чем гуманными, отступлениями, послаблениями и надеждами. Скажу только, что результатом этого развивающегося по спирали, но неуклонно приходящего в назначенную точку процесса, стало ожидаемое усыпание порошком всего вокруг, включая вместе с полами и горизонтальными мебельными поверхностями, еще и всего под покрывалом диванного пространства (человеку, никогда не сталкивающимся с подобным, сложно представить, но мы на этом всем спали), ну и как логическое завершение и апогей всего этого церемониала — создание концентрических кругов из того же порошка вокруг кроватки, предусмотрительно поднятой на стол, нашего ничего не подозревающего и мучающегося по большей части коликами малыша.
Справедливости ради надо отметить, что сомнения мои отчасти, а Жени в полной мере, подогреты были тем фактом, что жертвой на первых порах вездесущих блох оставался лишь я сам в единственном лице. Но это факт в блошиной науке известный и многими блохоиспытателями описанный, а именно – по первости выбирают они себе хозяина и жрут только его, остальных по неизвестной причине игнорируют. Но так, как твари эти беспринципны и ни к какому порядку не приучены, то в любой момент эти ограничения могут быть безо всяких предупреждений ими сняты, и с удвоенным усердием возьмутся тогда они и за остальных домочадцев. Так и произошло. Бедная Женя мучилась больше моего, поскольку это было ее первое знакомство с моими можно сказать уже старыми друзьями, и она не имела еще моей приобретенной толстокожести. Недолго думая, решили мы съехать с той квартиры, не дожидаясь окончания срока аренды. Совестно конечно было оставлять после себя такое наследство. Дополнительным аргументом, хоть как-то примиряющим нас со своей совестью, стала достаточно удачная мысль — не говорить пока хозяевам о смене нашего пребывания, благо у нас в запасе была еще целая неделя, но потратить это оставшееся время на вытравление и очистку квартиры от неприятного для хозяев съемного жилья сюрприза. По окончании же следы всех процедур были мною торопливо затерты и запылесошены, и в процессе выполнения этих мероприятий явных бесчинств по отношению к себе со стороны этих никак не желающих расставаться с нами милых существ, замечено не было, что давало хоть небольшую, совсем можно сказать микроскопическую, но надежду. И, тем не менее, возвращая ключи удивленной хозяйке, посмотреть ей в глаза я себя заставить так и не смог.
Меры безопасности, предпринятые нами при переезде с одной квартиры на другую, были можно сказать беспрецедентными. И вот после мучительных и многократных обрабатываний всего того, что можно было обрабатывать, и отпариваний того, что обрабатывать было нельзя, мы, наконец, загрузились со всем нашим немногочисленным и измученными не менее нашего скарбом в машину, дабы следовать по направлению к новому жилищу и с робкою опять надеждою – в том, что она умирает последней, убедились не понаслышке – успев сделать круг почета вокруг старого дома с целью проверить, не оставлены ли были в спешке и нервотрепке открытыми окна, и, убедившись, что все окна заперты, причем, когда проезжали мы мимо наших плотно закрытых окон, казалось мне в тот момент, что вижу я отчетливо прильнувших к окнам с внутренней стороны во множестве тех тварей, жадно провожающих нас глазами, с расплющенными по стеклу харями. Сказав про свои ощущения Жене и услышав в ответ, что нечто подобное чувствует сейчас и она, и, ободрившись уже и робко еще, правда, но уже почти вздохнув полной грудью, и повеселев настолько, что включил давно забытых нами, но нежно любимых итальянцев и, даже начав мурлыкать негромко (по причине посапывающего на заднем сиденье малыша) «феличита» и оглянувшись назад, дабы проверить — не слишком ли громко играет музыка, а заодно поделиться немного радостью своей, так вот, проделав все это на практически самой высокой за последние дни ноте вдохновения и душевного подъема, я наткнулся на остекленевший взгляд Жени. Очень самодостаточный взгляд, к которому в принципе не нужно ничего добавлять, который сам говорит за себя. И поделись она кошмаром, содержащимся в том взгляде, с любым из персонажей картины «Последний день Помпеи», да хоть и со всеми сразу, не намного бы в нем поубавилось. Но она еще зачем-то произнесла: «Ползают», а это, как я уже заметил, было совершенно излишне. Потом спохватилась и добавила: «Кажется», хотя к тому моменту я уже понимал, что ей не кажется, потому, что ровно посередине между ее «ползают» и «кажется» я почувствовал то же самое на своих ногах.
Следующим пунктом нашего обитания была квартира, лишенная той душевности и грубоватой простоты предыдущей, уже со свежим ремонтом и в новом доме. Но это ее не спасло. История повторилась с той лишь разницей, что чесаться мы стали не через неделю, а на второй день после заселения. По инерции пробовали бороться и так, как особенностью планировки здесь было отсутствие всякого тамбура и прихожей, достаточно много усилий нами предпринималось на соблюдение следующих мер предосторожности. Во-первых, затрачивать как можно меньшее время на выход из квартиры и заход в нее, и, во-вторых, использовать при этом как можно меньший угол открытия двери, не столько из-за боязни выпустить в общий коридор наших друзей, никак не желающих с нами расставаться, (что-что, а двери уж точно для них не являлись непреодолимой преградой), а из нежелания шокировать некстати оказавшегося поблизости соседа представшей случайному взору его необычностью внутреннего убранства нашего жилища. В принципе вся необычность сводилась к тому, что пол был усыпан толстым слоем фенаксина, а так, как он был из ламината темного цвета, то это еще более подчеркивало и придавало всему облику квартиры некий экзотический колорит. Идея поджечь в квартире серные шашки зависла в воздухе, и как обычно бывает с зависшими и не получившими сразу свое воплощение идеями, постепенно сошла на нет, уступив место другой. Другая, если вкратце, овладевшая нашими в то время не слишком уже здоровыми и достаточно изможденными умами, и исходя из всего наработанного нами, прямо скажем, немалого опыта, состояла в том, что смена жилья должна происходить намного чаще, минимум раз в неделю, и только применив эту стратегию, мы получали хоть какой-то шанс на успех.
Да, в общем, пропади пропадом все эти подробности, кому они интересны. Кому по большому счету может быть интересен рассказ про поход Жени в кожвен с предъявлением расчесанных мест, вопрошающих взглядом тамошних врачей, переглядыванием с ухмылочками и невразумительным: «Мы ничего не видим. Это у вас, женщина, что-то нервное». Да хоть и про дом, откуда все началось, и который отошел на второй план из-за описания наших мытарств по съемным квартирам. Кому интересна гораздо ранее поселившаяся и укоренившаяся и даже начавшая было движение к своему воплощению идея заморозить это жилище, отключив на время отопление, напомню, что дело-то было зимой, в результате чего нахождение этих парнокопытных на протяжении нескольких дней при температуре ниже минус пятнадцати могло бы привести к гибельным, не побоюсь этого сладостного слова, последствиям для них. Но во-первых, личинки блох, согласно научным исследованиям, могут спокойно переживать и такие температуры, а во-вторых, гибельным скорее всего это оказалось бы для дома, а точнее для системы отопления его. Кому вообще может быть интересна и вторая моя идея, по своему безумству не уступающая первой, по которой эти недостойные представители отряда кровососущих, опять же согласно исследованиям ведущих энтомологов, просто обречены покинуть этот мир навсегда при достижении температуры в среде их обитания шестидесяти градусов по Цельсию. Эта идея гораздо ближе оказалась к своему воплощению, и уже куплены были в необходимом количестве строительные пушки-нагреватели, интуиция которая меня редко подводит, и в этот раз не изменила и подсказала сохранять чеки. Как выяснилось, не зря, ибо как ни старались эти достойные продукты китайской мысли и их же умелых рук нагреть полы в доме, законы физики им все равно преодолеть не удалось, в данном случае эти законы совпали еще и с законами подлости, и в совокупности получалось, что горячий воздух, поднимаясь вверх, нагревал потолки до невообразимой температуры, полы же в помещении, в котором находиться было уже практически невозможно без риска изжариться живьем, оставались чуть теплыми. Пушки были сданы обратно в магазин с формулировкой – не справляются с поставленной задачей, что в принципе было недалеко от истины, и этот эксперимент обошелся для моего бюджета, и без того уже изрядно пошатнувшегося, без особых потерь. В общем, все эти идеи рухнули, как карточный домик, и по этой причине они неинтересны вдвойне.
Если кому-то что-то в этой истории и интересно, то смею предположить, то самое сакраментальное – ну и чем же все закончилось. Удалось ли победить эту напасть или так и продолжается по сей день борьба наша, а может устали мы и смирились, привыкли и живем с ними, человек ведь ко всему привыкает и приспосабливается и даже умудряется находить в невзгодах и лишениях какие-то выгоды для себя и плюсы. Какие же выгоды можно найти в этом сожительстве, ума не приложу, ну может быть, в отсутствии тараканов, они вроде как не уживаются между собой. Милые, милые, милые тараканы, когда вижу вдруг, откуда ни возьмись выбежавшего рыжего пруссака, вставшего посреди пустого пространства, смешно поводящего усиками, растерянного от яркого света и такого повышенного внимания к собственной персоне, мне хочется жалеть его, окружить заботой, кормить вволю только экологическими продуктами и следить за тем, чтобы, не дай Бог, не вздумалось ему переселиться к соседу.
Ладно, не буду томить почтенную публику и скажу сразу – закончилось все неожиданно. Ну то есть раз и закончилось. Как по команде перестали кусать и ползать. Все куда-то улетучилось. Раз – и нет ничего.
Стоп, спросите вы, что же послужило причиной столь внезапного окончания? Всему же должна быть причина, не может быть так, чтобы не было. Ничто ведь не берется ниоткуда и не уходит в никуда. Все в нашей жизни является следствием от прошлых причин и одновременно причиной для будущих следствий. Она — эта причина — может быть закамуфлированной, сомнительной, неочевидной. Экзотической, в конце концов. Но она должна быть. Вот и я так думал, мучительно перебирая в памяти события предшествующие и сопутствующие этому сколь ожидаемому, столь и неожиданному исходу, пытаясь отыскать хоть небольшой намек, хоть мизерную подсказку. Тщетно. Подобно начинающему золотоискателю, взявшемуся со вдохновением промывать вроде бы поначалу достаточно увесистую и объемную кучу песка, а в итоге в сухом остатке не получившему ни единой драгоценной крупинки. Ровным счетом ничего. В какие-то моменты оно, конечно, необходимо — я про стремление докопаться до сути и все разложить по полочкам — но вот в какие-то оказывается пустой тратой времени, и либо полки получаются слишком большими и невозможно обозреть содержимое, либо их оказывается слишком много, и какая-то часть из них неизбежно теряется. Но прошу прощения, я, кажется, опять по привычке ударился в философию. Итак, повторяя раз за разом и имея опять всю ту же пустоту, я готов уже пойти на сделку с собственным здравым смыслом и принять это «ничего». Но если по отношению к себе это может выглядеть допустимым и даже, при определенных обстоятельствах, разумным, то по отношению к читателю моему уж точно форменное свинство. Мурыжить его, махать перед носом морковкой, заманивать и дальше продираться сквозь все эти дебри описаний, буреломы подробностей к законному и выстраданному им объяснению, а потом взять, да и убрать ее в карман. А раз так, придется конструировать из того, что есть. Не совсем, конечно, высасывать из пальца, но пробовать вложить хоть какой-то смысл в предметы, на первый взгляд и вовсе его лишенные. Ну ладно, извинения произнесены, процедуры соблюдены, теперь собственно о том жалком зернышке, оставшемся (все-таки) после тщательного просеивания и промытия всего этого сора. Единственного, до крайности нелепого, но хоть как-то, с натяжкой и формально могущего претендовать на роль столь долгожданного финала этой затянувшейся истории.
Говорят, в старости шейка бедра имеет свойство легко ломаться. Ягодичные мышцы утрачивают свою упругость, а суставы эластичность. Плюс в группе риска люди грузные, с лишним весом. К категории пожилых отнести его все-таки было рановато, так что, скорей всего, роковую роль в его случае сыграл второй фактор. И вот он спускается передо мной с высоченной лестницы Троицкого храма, как назло служба сегодня проходила в нем, а не Покровском, тот чуть пониже. Спускается с сухим стуком палки по деревянным ступеням, помогая себе при этом совершенно разного цвета руками, та рука, в которой держит палку, набухла и стала багровой от прилившей крови, другая же, которой он вцепился судорожно в поручень, наоборот, с побелевшими костяшками и сама тоже цвета мороженой курицы. Взявшись за этот поручень внизу, я чувствую, как он дрожит, передавая напряжение побелевших пальцев. Сам же спускающийся по лестнице с лицом по цвету ровно посередине между двумя своими руками, виду не показывая, как ему нелегко, еле заметно улыбается и эта улыбка совершенно не мешает подбородку и свисающим щекам подрагивать в такт при каждом опускании на очередную ступеньку. Видит он меня еще издали, но здоровается лишь практически поравнявшись, делает это с достоинством, ну вот прямо так, как надо, уважительность не пересекает черту подобострастности, но и не останавливается вдалеке настолько, чтобы это можно было принять за высокомерие. Ну, если только глаза, глаза могли бы бегать чуть менее резво, но это уж точно придирки.
Хороший дядечка — так окрестила его Женя, и я в принципе склонен с ней согласиться. Он был из той категории церковных знакомцев, с которыми, встретившись, всегда с радостью и охотно раскланиваешься, приветливо машешь им головой, если случается пересечься и вне привычных мест, но о которых практически ничего не знаешь. Это незнание стало таять, как снег на мартовском солнышке, после того, как прознав как-то, что обратная дорога, которой я еду, очень удачно совпадает с его маршрутом, и заранее выразив признательность мне за эту услугу, стал добираться обратно вместе со мной, и в то время, пока я довозил его, ему не оставалось ничего другого, как посвящать меня в некоторые подробности своей биографии, многое, правда, оставляя за кадром и часто прерывая свой рассказ многозначительной паузой с не менее многозначительной улыбкой, предположительно означающей – ну вы же понимаете, человек неглупый. Я же, склеивая сбивчиво рассказанное им с красноречиво умолчанным, худо-бедно, но складывал свое представление об этом человеке. Не вижу необходимости здесь излагать всего того, что было сказано мне, к тому же не имея на то разрешения хозяина тех рассказов, могу лишь отметить, что очутившись в достаточно тяжелой жизненной ситуации, он по примеру Иова многострадального, продолжал получать с завидной регулярностью всевозможные добавки со стороны злодейки-судьбы, последней из которых было то самое неудачное падение с переломом шейки бедра. И как это и водится всегда, приправой к основным ингредиентам выступали трудности материального характера. С некоторого времени наше прощание с ним, когда я подвозил его, начало проходить под знаком взаимной неловкости. Перед тем, как он, громыхая палкой, неловко выбирался из машины, я с неловкой улыбкой совал ему в карман не слишком значительную купюру, и слышал в ответ его: «Ну что вы как неудобно, но все равно спасибо», — неловкие же слова благодарности.
Но вот судьбе угодно было распорядиться так, что я стал появляться там все реже и реже, кого-то невзгоды и различные случающихся с ними неприятности подстегивают идти в храм, а кому-то, посещающим его из праздности, наоборот, все эти перипетии только прибавляют нерадения, и время, раньше отведенное на это, перераспределяется на более важные дела. Вот так и ваш покорный слуга по этой же причине в храме, куда раньше хаживал не менее трех раз в неделю, стал гостем весьма редким. И вот буквально за пару дней до того момента, описанием которого я сейчас занимаюсь, и которому выпала честь (со всеми оговорками, прозвучавшими выше), выступить в качестве финальной точки этого повествования, вдруг вспомнился мне этот дядечка и все его плачевное состояние, в котором пребывал он в те времена, когда все шло у меня еще установленным порядком. И как-то совестно стало и за то, что так бесславно оборвались мои участия в церковных службах, хотя вроде бы надлежало, наоборот, проделывать их с еще большим усердием, и за то, что препятствия, коими жизнь одаривает каждого по своему усмотрению, из мелкого насекомого вдруг взгромоздились передо мной невообразимым слоном, и развоображался я по этому поводу сам себе уж таким страдальцем, хотя жив, здоров, чего и вам всем желаю. В общем, будучи пристыженным, твердо решил тогда быть в ближайшую субботу на вечерней. И вот в осуществлении задуманного, вхожу в знакомые ворота, переступая через знакомый высокий порог, здравствуюсь со встречными, ловя приветливые и вовсе не удивленные их взгляды, улыбаюсь в ответ, и совсем уж приободрившись, готов подняться по знакомым ступеням, чуть более растрескавшимся с того последнего моего по ним поднимания, но медлю, смотрю вверх и вижу его спускающимся со знакомым постукиванием мне навстречу. До последнего не показывающим виду, но рад так, что немного даже разволновался и еле получается не расплыться в улыбке еще там наверху, лишь заметив меня, но он терпит и, только поравнявшись, позволяет себе небольшое проявление эмоций. Достаточно, правда, будничное: «Давно вас не было видно, все ли в порядке?» Получив мои заверения, что все в норме, немного замешкавшись и задержав свой взгляд на раскрашенном разноцветном поручне, как будто вспоминая что-то, но так и не вспомнив, проследовал дальше и, пройдя несколько шагов, кивнул мне, поворотясь вполоборота.
Ну, действительно, неужели какая-то мелочь, обстоятельство до такой степени незначительное, что даже и говорить о нем всенародно кажется излишним, может взять и перевернуть с ног на голову нечто незыблемое, такое, что кажется жить с этим до конца дней своих и никуда уже не деться, что оказалось неподвластно воздействиям гораздо более значительным и направленным непосредственно на эту глыбину и громадину. Вот так и я думал и продолжаю думать до сих пор, вспоминая те события, пока еще не столь далекие, но с каждым днем все более отлетающие и становящиеся все более историей, нежели реальностью, и в собственном воображении, накладывающем на тот оригинал незаметные мазки, преображающим его до такой степени, что случись сравнить с тем изначальным, может и мало общего нашлось бы, ну если только при долгом и тщательном разглядывании. И продолжаю сомневаться и не слишком уверен, а если быть более точным, наоборот, утверждаюсь, так сказать, в уверенности, что предмет данный ну никак не мог положить долгожданный конец всем этим моим мытарствам. Так что же это за предмет? Банальная свернутая вчетверо зеленая купюра, оказавшая тогда так кстати в моем кармане и которую я без всяких сомнений по старой привычке вложил в руку моего знакомого, в ту свободную бледного цвета руку, сжимавшую недавно поручень.
Но, помнится, оставлен он был нами в тот момент, когда как раз нехотя оторвал ее от расцвеченного и описанного мной уже ранее поручня, и не найдя видимо более ничего лучшего, что надлежит ему сделать в данной ситуации, поковылял в направлении выхода, вроде даже как обернувшись и кивнув, но явно поспешил с этим прощальным действием, потому как я нагнал его, и в нескольких скупых фразах выразив сожаление по поводу того, что, будучи, совпав в пространстве, мы, тем не менее, досадно разминулись во времени, и подвезти его по нашей старой доброй традиции у меня не получится, совершил то самое завершающее эту сцену действие. Странно, но даже сейчас помню собственное удивление тогдашней реакцией его, вернее практически полным отсутствием всякой реакции. Он не стал рассыпаться в благодарностях, отказываться, или как-то по другому акцентировать внимание на этом эпизоде, принял как должное, будто мог догадываться, какую услугу тем самым оказывает мне.
Ну, вот собственно и все про предмет и про причину, не сомневаюсь, и читатель согласится со мной, что все это сущая чепуха. И правильнее было бы поставить на этом точку и не мучиться более. Так и поступим.
Да, кстати, чуть не забыл, я ведь написал потом и не кому-нибудь, а член — корреспонденту Российской академии наук самому профессору Мурашко (для тех, кто не знает, это, можно сказать, светило современной энтомологии). Избегая по возможности эмоциональной окраски, постарался в кратком, но содержательном отчете сделать упор именно на естественно-научную составляющую. И что бы вы думали – ответил. И не просто ответил, а заинтересовался и просил по возможности предоставить им материал для исследований. Я пообещал, прошелся опять по местам боевой славы, там, где после многочисленных жестоких отпариваний оставались, нечасто, правда, но несколько раз вполне явственно, в складках одежды и других предметов их скрюченные мертвые тела, но как назло все как-то уже повытряхивалось, повыстирывалось и разными другими способами поизничтожилось, все же времени прошло уже не мало. Искал долго, а, как известно, кто ищет — тот всегда найдет, и вот, наконец, мне улыбнулась удача. Наткнулся где то на задворках цивилизации на пакет, туго завязанный на несколько узлов, что делало его практически герметичным, не пропускающим даже воздуха, и вспомнил, что таким образом заперты были в нем несколько прыгучих экземпляров, обнаруженных там через некоторое время после того, как выгрузили из него мороженую рыбу, а надо отметить, что уж очень падки они именно на рыбных запах, и хоть и имели своей главной особенностью, о которой я уже упоминал, практически полную невидимость, но все же в тот раз, подняв пакет и посмотрев сквозь него на свет, замечены были мной резвящиеся и видимо совсем от этого рыбного духа потерявшие свойственную им бдительность кровососы. Недолго думая, пакет был тогда мной перевязан добросовестно и в несколько узлов и оставлен, чтобы с оказией при наличии в шаговой доступности подходящего для этой цели костра, сжечь его со всем содержимым, но, видимо, в то сложное время руки до него так и не дошли. Однако же сейчас он оказался как нельзя кстати. Ну что сказать, все находящееся в пакете было мною аккуратно извлечено и изучено с помощью большого увеличительного стекла, но, увы, все мелкие и похожие на блошек крупицы оказались всего лишь соринками и мусором. Высыпал опять все это обратно, поднес к свету и постучал по пакету, крошки внутри него запрыгали ну точь-в-точь как блохи. Уже даже стал корить себя за то, что в то время когда окружен был всем этим в изобилии, не озаботился тем, чтобы запастись столь ценным генетическим материалом. Оставалась еще одна зацепка, последняя. Визитница. Знаете, наверное, такая с прозрачными кармашками для кредитных карт. Там содержалось что-то бонусное, невнятное, ну, в общем, с тех пор так и не потребовавшее к себе внимания. В тот момент нашего блошиного противостояния я, проходя все подряд и даже неоднажды героически показавшим себя во время этих боев отпаривателем, открыл эту визитницу и обнаружил, ха-ха, забравшихся в один из кармашков друзей-приятелей, и недолго думая, пришкварил их там вместе с содержащейся под прозрачным пластиком картой. И сейчас вспомнив, кинулся искать эту визитницу. Нашел, не без труда, правда, но не об этом сейчас речь. Извлек карту. Опять-таки, ха-ха, с черными точками. Быстренько ее под увеличительное стекло и что бы вы думали. Маленькие, черные… Пятна краски. Эти точки были на ней просто нарисованы. Вот так. Извините, профессор, за то, что обманул ваши ожидания.
Что касается нас, то живем мы в доме нашем уже года три, счастливо и без происшествий, за это время ни одной летающей мухи, комара, а равно как и ползающих их собратьев я там не встречал, хотя летом при настежь открытых окнах противомоскитные сетки принципиально не используем. С периодичностью раз в неделю, правда, сгребаем с подоконников подсохшие трупики совсем уж неразумных представителей насекомого мира. И даже выходя на крыльцо душным летним вечером и угадывая обилие кровососущих по активному зуду их чуть поодаль, ни одного экземпляра в опасной от себя близости не наблюдаем. Скучно. А картошка та, что хранилась в обработанном подвале, впоследствии использовалась для борьбы с колорадским жуком. Лучше средства я не встречал.
Да, кстати, у меня от всех моих боеприпасов осталась довольно увесистая коллекция, неизрасходованная в тех баталиях. Точно по полбутылки аверфоса, экстермина и сихлора (сихлор, надо вам заметить, это вообще сказка, в металлической бутылке производства Нидерландов, очень рекомендую), так вот полбутылки сихлора, чуть меньше цифокса, почти полная коробка фенаксина и фасдубля, и еще по мелочи. Кому надо, отдам даром, забирайте хоть все, не жалко. Ну, если только оставлю себе самую чуточку. На всякий пожарный.