Рассказы о Зое («Невыдуманные истории»)

Вот было бы здорово так – печатаешь, бьешь по клавишам, не задумываясь ни над сюжетом, ни над подбором нужных слов, ухватив в себе лишь вновь возникшую мысль и ничего материального. Удерживая в себе главное, что понуждает и трепещет, что потянуло и встревожило снеговой свинцовой тучей, заломило внезапной тоской, не к месту, но сладкой и не отпускающей, тоской, имеющей свойство не появляясь долго, самой вызывать тоску по себе.  А все остальное происходило бы само собой. Выплескивалось на лист, как случайно опрокинутый стакан томатного сока. А все остальное пусть думает само за себя. Заботится само о себе, как евангельский завтрашний день. Как вот эти кружащиеся в хороводе желтые осенние листья, вихрем на  асфальте перекрестка закрученные то ли ветром, гонящим облака клочками по осеннему холодному, но голубому небу, то ли иным возмущением воздуха, производимым всего лишь обычной вязаной юбкой, кружащейся задорно под грубоватый зычный голос ее хозяйки. В самом центре достаточно оживленного перекрестка. Давно уже горит зеленый, но никто не сигналит, все замерли в ожидании. Мысли-то наверняка разные у всех в головах, и отношение разное, а действие одно, вернее бездействие. Хотя может она и знакома некоторым, терпеливо стоящим под зеленым сигналом светофора, эта колоритная кружащаяся на перекрестке и горланящая песни городская сумасшедшая.  Зовут ее Зоя Сергеевна. Это была моя первая встреча с ней, и было это тому назад годков этак двадцать.  О ней и будет мой рассказ.

***

Выходя из храма, имел обыкновение прогуливаться вокруг монастырских стен, наслаждаясь погодой, тишиной и красивыми видами, открывавшимися на Москва-реку. Пути наши часто пересекались, а когда и совпадали. Одетая чисто и аккуратно, можно даже сказать для своего возраста элегантно, со вниманием к мелочам, не очень, прямо скажем, изменившаяся за те двадцать лет со времени нашей первой встречи, а навскидку так и вовсе лишь забранными в аккуратный хвостик седыми волосами, все такая же любительница шокировать не знакомых с нею и с этой ее особенностью прохожих, а надо заметить, что в выходные дни старая историческая часть города привлекает много заезжих туристов, так вот посреди толпы как положено любопытных, щелкающих фотоаппаратами, нарядных, жмурящихся на горящие на солнце в вышине купола, вскользь и между делом слушающих россказни приукрашающих все экскурсоводов, вдруг посреди этой толпы, не слишком от них отличающаяся, ну если только тем, что как-то уж чересчур заботливо кормящая голубей и разговаривающая с ними при этом, но это, согласитесь, со стороны не подозрительно нисколько, вдруг неожиданно эта благопристойная личина ею с себя сдергивается, отбрасывается решительно в сторону и громовой ее голос начинает вещать присутствующим о предметах, порой таких, о которых не то, что в приличном обществе, наедине с собой подумать-то совестно, например, как плохо во цвете лет быть изнасилованной проезжим татарином, да так убедительно, что хочется зажать уши и бежать куда подальше, главное не встречаясь ни с кем при этом глазами, чтобы где-то в безлюдном месте и более безболезненно сгорать от стыда за нее, да и за себя почему-то, будто сам был этим проезжим татарином. Но однако же, случись вдруг оказаться среди толпы той ребенку хотя бы даже одному, или попадись навстречу ей отдыхающие, за руки ведущие любимые чада, тон ее громогласных бесед кардинально менялся, хоть и тогда находясь в достаточно широком диапазоне — от осуждения и всяческого отговаривания родителей от применения ненавистных ей памперсов до любимых песен нашего детства. Не успев окинуть проходящих взглядом, а чаще всего даже и не удосуживаясь на это, ею безошибочно, как я стал позже понимать, находились для каждого необходимые именно ему в данный момент слова и словосочетания. «Ларис, послушай», — обращается к рыжеволосой плотного телосложения в белых брюках даме, только сошедшей с причалившего автобуса и радостно выискивающей глазами обилие обещанных ей достопримечательностей, ради которых она, как хотелось ей верить не зря, проделала весь этот неблизкий путь. СтоИт эта обладательница пышных форм и игривого взгляда, а также умения все вышеперечисленное удачно обрамить одеждою и привычкой неистребимой взирать на окружающих с видом постоянного прикусывания вишенки острыми белыми зубами, стоит и не подозревает, что с ней произойдет в следующую минуту. А Зоя выделяет свои жертвы безошибочно и издалека. «Ларис, послушай», — и как бы вскользь, — «Тебя ведь Ларисой зовут?» — вопрос явно проходной, лично для нее не требующей никакого подтверждения, судя же по вытянувшемся лицу дамы в белых брюках, ее действительно зовут Лариса, — «Оставь в покое Юрку, он женат, вон неженатых сколько , выбирай любого», — и она залихватски широким жестом обводит вокруг себя. И спешит дальше, реакция побелевшей лицом под стать своим брюкам дамы ей не интересна, да и что интересного в том сто раз перевиданном. Она спешит к очередной своей жертве. Стыдно признаться, но с некоторых пор целью дальнейших моих посещений тех мест стало при каждом удобном и не очень случае подворачиваться ей на пути, с непонятным задором попадаться на глаза в надежде хоть раз побыть в шкуре этой самой жертвы. К величайшей моей досаде и разочарованию, все мои предложения собственной персоны в качестве жертвы, до поры, до времени оставались совершенно обделены ее вниманием.

***

Среди прочего именно этот разлитый в темноте золотой свет от свечей и висящих лампад, подмешивающих к нему причудливые отблески красного с зеленым, впечатлительному взору представляющимися не иначе как тлением угольков адского пламени и зеленью райского сада, завораживающие своей неземной красотой. В этой атмосфере волшебства и под пение ангельских голосов впадаешь в некий сомнабулизм, приятный и лечебный одновременно, что в сочетании, согласитесь, немалая редкость. Во всем прелесть, и в замкнутости небольшого храма, и в сопричастности с чем-то важным, ради чего и существует все в этом мире.

А летом каково, в полностью и добровольно изолированном от буйства красок внешней жизни, в скудости и отрезания себя от этого. Не по живому, нет, безболезненно, просто отсыхаешь и отпадаешь, ненадолго правда, но все же…. А зимой не меньше прелести, с мороза да со вьюги завывающей, с сырого снега, уже попавши внутрь, но возвратясь и сбив с обуви излишки его и входя опять, и хоть сто раз вот так выходить для того, чтобы еще и еще испытать радость вхождения. И все же зимой несравнимо. С тишины падающего снега с хрустом шагов попадаешь в тишину звенящую, высокую, тишину замирания помыслов и блаженства души. А эта участь — находиться в тягучем как масло душистом свете в окружении таких же как ты, темными силуэтами потупившись, не глядя друг на друга, но чувствующих хорошо взаимное присутствие. (Сейчас я почти перестал ходить туда и очень скучаю по этому). Угадываешь знакомые облики в темноте, сразу только заходя, а они угадывают тебя, безошибочно угадывают, также не глядя в твою сторону, и в молитве качнут головой, будто приветствуя. А ты всего лишь подумаешь в ответ, а дальше уже не отвлекаясь… Встанешь к Богородичной, она тебе в душу глядит, а ты глаз не подымешь, тепло тебе и радостно в ее присутствии. Вечерами в этом храм захаживала и Зоя Сергевна. Вела себя при этом совершенно по-разному.

По бокам идут огромные окна, почти витражи, а напротив справа от алтаря маленькое оконце, и вот почему-то меня всегда привлекало это оконце. Так привлекало, что, я, заходя, непременно вспоминал о нем. Сквозь него видно было всего-то немного — небо, ветви деревьев, подступающих вплотную, да край двора. Но вне зависимости от погоды, времени года, вид из этого оконца всегда был один и тот же. Синеватые сумерки. В отличие от других окон, вид этот необычайно гармонировал к тому, что происходило в храме. Был бы художником, непременно написал бы жидкое золото разлитого в храме света именно в обрамлении этой сумеречной синевы. А так как икона это окно в другой мир, то и окно это тоже было иконой под стать другим.

Но иногда так бывает, что взаимную гармонию создают между собой вещи совершенно, казалось бы, несовместимые, вещи природы различной настолько, что при приближении друг к другу должны просто обесцвечиваться и стираться, ну или как минимум извиваться и шипеть. Почему же частенько прерываемая вечерняя благостная обстановка в храме громкими командными возгласами, а порой и просто бесстыдным смехом, и даже, совестно сказать, песнями да танцами, почему же это все не кажется мне чем-то совсем уж не могущим сосуществовать вместе и инородным славному занятию богослужебным ремеслом. Но по правде сказать, не все столь оптимистично взирают на это, кому-то конечно и вполне оправданно, кажется это форменным безобразием, которое необходимо пресечь сейчас же. Как догадался уже, наверное, проницательный читатель, столь противоречивым, хоть и ставшим уже привычным для тех мест, оказывалось появление героини нашей в стенах храма, возмущающей спокойную жизнь его из раза в раз случающимися непристойными своими выходками.

Монахини, достаточно лояльно относящиеся к этому всему, терпели, но до какого-то предела, то ли определяемого индивидуально и в каждом конкретном случае, то ли – не исключаю и такого варианта – в согласии с какими-то инструкциями полученными от наслышанного о подобных инцидентах во всех подробностях церковного начальства.  Взаимоотношение нашей героини с этим начальством, подсмотренные мной однажды, впоследствии непременно будут отмечены отдельным эпизодом, пока же действующие согласно полученных наставлений либо просто потерявшие терпение, устремлялись к распоясавшейся  полные решимости сейчас же прекратить неподобающие действия и выставить невежду из храма. И попадись на службе кто-то не из этих мест, что правда редко, но случалось, выпучит глаза, и всю дорогу не на службу, а на нее и пялится. Язык не поворачивается описывать все ее выходки, но уж извольте, кроме громких песен, не к месту, но всегда точного и довольно проницательного обсуждения последних новостей с политических сцен, нравоучений на предмет воспитания подрастающего поколения, случались и вовсе возмутительные казусы в  виде запечатленного мною уже кружения в танце с развевающимися уже изрядно поседевшими, но еще длинными и густыми волосами, с разбрасыванием по храму вещей, разуванием ее в центре и хождением босиком и даже  не часто, но бывающего, о, ужас, раздевания с оставлением на полу юбок и других предметов туалета. Справедливости ради надо отметить, и пусть каждый поборник нравственности остается в спокойствии, что всегда на Зое под оставленной юбкой оказывалась еще одна, видимо запасная, так что никакого похабства за ее раздеваниями не следовало. Конечно же, ознакомившись с описанием всего того, что вытворяла наша героиня, каждый поймет и почувствует на себе возмущение обитателей монастыря – а это был именно монастырь с его строгим уставом и порядками – при виде это вопиющей и не доступной пониманию разнузданности.

Но Зоя, да простит меня мой читатель, что я так по простому без отчеств говорю о женщине, столь почтенного возраста, и хоть и нрава и порядков уж очень свободных и необычных, а все же, так вот, наша Зоя, почуяв приближение грозных монашек, а обычно они столь решительно подступали к ней не по одиночке, а в паре, а когда и втроем, она затихала как овечка, вся ее скандальность и шумность сходила с нее, как с гуся вода, и, конечно же, монахини, подойдя и обнаружив на месте бесовских причуд, столь обезоруживающее смирение, постояв, отходили с миром. Проследив, пока они удалятся на достаточно безопасное расстояние, возмутительница спокойствия опять же не сразу, а постепенно, но вновь бралась за старое. Раскручивала свои недостойные этого места причуды до той черты, когда вновь терпеть их не было никакой возможности, И опять с удвоенной решимостью вооруженные прошлым опытом окружали ее рассерженные монашки. И опять в мгновение ока превращалась она в раскаивающуюся бессловесность, и под горячие обещания вечного молчания, вновь они смягчались. Представление включало в  себя, как правило, несколько подобных циклов. В итоге Зоя гордо удалялась сама, оставляя поле боя торжествующему сопернику.  Однако впоследствии более внимательно наблюдая за действующими лицами этой, не знаю даже как охарактеризовать – то ли трагедии, то ли комедии — стал замечать, что однозначность, вроде бы очевидная на первый взгляд, не является таковой на самом деле. И монашки не так уж и рассержены, а скорее выполняют все это для проформы, как действия, которые от них ожидают, и Зоя, подыгрывая каждый раз им, и громко раскаиваясь в своих проступках, успевает что-то шепнуть той или другой из них, и к чему они скрыто, глядя в сторону, но внимательно прислушиваются.

И совсем уж спутала карты одна сцена, случайно подсмотренная мной, когда старенькая монахиня, не участвующая по причине своего возраста и немощи, явно угадываемой во всем ее облике, ни в каких монастырских послушаниях, в том числе и в периодически случающихся выдворениях Зои, ну хотя бы потому, что время, которое она затрачивала на пересечение храма от одного его конца до другого приблизительно совпадало, ну если не до минуты, то около того, со временем от начала службы до песнопения «алилуйя» ближе к ее середине, в этот раз, стоя сверху на лестнице и глядя вслед Зое, гордо удаляющейся после очередного своего представления, вдруг обратилась к ней с просьбой по меньшей мере странной, особенно, принимая во внимание то, из чьих уст она прозвучала. Голос у нее был глухой и шел как будто издалека, такой полухрип, полушепот, и эта необычность тембра на какое-то мгновенье заслонила собой необычность смысла сказанного ею. «Помолись за меня, Зоя, – чувствовалось какого труда стоило этому свистящему шепоту, минуя все преграды, выходить на поверхность, — помолись, одолели немощи». Подробностей лица не видно, заметны лишь темные полукружия под глазами и пальцы, судорожно вцепившиеся в перила. Зоя, бодро спускаясь по лестнице, замедлила шаг, замешкалась, будто вспоминая что-то важное, но это длилось не больше секунды. Не глядя на вопрошающую, ответила ей зычным голосом: «Терпи здесь, думаешь там тебе будет легче», – потом опять через паузу качнула еле заметно утвердительно головой и продолжила свой путь. Уже хлопнула дверь внизу, а старуха все стояла, припав к перилам, ждала еще чего-то. Все это время лицо ее продолжало оставаться в тени, но вот она, стряхнув оцепенение, слегка изменила свое положение, лицо тогда вышло из полумрака и оказалось на виду, представ передо мной посвежевшим и помолодевшим отчего-то вдруг. Она же, попав на свет, и только сейчас увидев меня, заметно удивилась. И напоследок одарив невольного свидетеля этого странного диалога виноватой улыбкой и, разжав пальцы со спасительных перил, поворотилась и как-то слишком бодро поковыляла обратно.

***

Как я уже успел пожалиться сердобольному читателю, к величайшей досаде моей и разочарованию, все мои предложения собственной персоны в качестве жертвы, оставались совершенно обделены ее вниманием. И все же я не оставлял надежды, как истинный рыцарь до конца не оставляет надежды быть услышанным дамой своего сердца. И не упускает удобного случая защитить честь ее и ее саму от всяческих злобных посягательств. Возможность такая мне представилась, и в рамках данного повествования, думаю, не получится обойти молчанием некоторые из этих случаев. Повествования, которое хотелось бы назвать жизнеописанием, но, по сути, оно всего лишь описание нескольких фрагментов из ее жизни, случайным образом прошедших перед моим взором и зафиксированным моим скупым пером.

Не знаю, настолько ли злобными были эти посягатели в действительности, как казались мне тогда в моменты своих посягательств. Вот, к примеру, один из них – пьяненький мужичок, непонятно для чего забредший в храм в тот день, и пьяненький то был изрядно, не просто выпивший, но крепко, и по этой причине крайне некрепко державшийся на ногах, пошатываясь, стоял он вначале тихо, мутными глазами своими всматриваясь в происходящее, пошатывался не просто, а каждый раз в разные стороны и описывая при этом разные геометрические фигуры, поочередно проседая то левой то правой коленкой, изредка икая и оглашая недвижные окрестности необычайной силы перегаром. Иногда, правда, какие-то реплики он себе все же позволял, но конечно же искателю истины находящемуся в столь плачевном состоянии, они были более чем позволительны. И надо же было случиться так, что и Зоя в этот день решила отметить это место своим посещением (хотя все более я стал утверждаться во мнении, что слово случиться, однокоренное со случайностью, имеет отношение к героине этого повествования весьма опосредованное). При виде ее наш искатель как-то сразу оживился, стал по виду даже немного трезвее, и каждую ее выходку встречал все более и более неодобрительно. Зоя проделывала свою обычную, даже не показательную, а самую повседневную программу, не обращая на этого недоброжелательного критика никакого внимания. Это его видимо подзадоривало еще больше. И в какой-то момент он, уже не в силах сдерживать свой праведный гнев, и обведя всех присутствующих в храме взором, в котором в читался вопрос — доколе же нам, приличным прихожанам терпеть тут издевательства этой… ну далее продолжать не будем, потому как именно с тем словом, которое здесь было благоразумно опущено, он и подступил к нашей героине. Подтверждением слов его были довольно решительные действия, улучив момент прохождения ее рядом и как бы прицелившись, ухватил за рукав. Зоя отпихнула его так решительно, что он еле удержался на ногах, и посеменила дальше, как ни в чем не бывало, даже не прервав при этом заряженную ею по случаю тираду. Наверное ни разу еще со времени своего основания эти стены не слышали столь изощренной и отборной ругани. Волна ненависти, произведенная им и казавшаяся вполне физической, прокатилась по храму, свечи затрепетали от нее, некоторые потухли, тяжелая люстра на потолке качнулась, проскрипев жалостливо цепью, стекла на окнах задрожали как от сильного порыва ветра, а за ними и вправду как будто бы возник небольшой вихрь, с протяжным воем пронося мимо окон поднятые с земли листья и другой мелкий мусор. Разительные перемены произошли и во внешности этого пьяненького обличителя, как будто в какой-то момент упала с него невидимая маска. Глаза его запылали злобой, он выпрямился, подтянулся и стал будто выше на целую голову, не переставая при этом изрыгать проклятия в адрес бедной старушки. Но для всех находившихся тогда в храме они стали совершенно не важны, потому как то, что должно было последовать вслед за ними, виделось им гораздо страшнее самых страшных словесных оскорблений. Зоя за то время, пока он собирался с мыслями, успела уйти уже довольно далеко, но бывший недавно в стельку пьяным, вдруг  с неожиданной прытью бросился к ней, покрыв это расстояние в несколько прыжков. И уже почти настиг ее, не помню, как я оказался между ними, но помню хорошо ее реакцию. Заслышав шаги, она повернулась, скользнула взглядом по нему и по мне, и не было во взгляде ее ни испуга, ни удивления, как будто все, что происходило, касалось ее не очень сильно, а то, что будет, она и так знала наперед.

Из всех последующих событий самым интересным, пожалуй, была ее фраза, которую она бросила, обращаясь ко мне голосом строгим и назидательным. «Ты к нему не подходи, — она провела рукой как бы черту между нами, — и не трогай его». Меньше всего мне хотелось его трогать. Я потом вспоминал ее слова, пытаясь понять что за опасность таилась, и носителем какого страшного вируса он мог быть. Он стоял метрах в трех от меня, глаза его обращенные внутрь себя, как у всякого глубоко мыслящего человека, имели характерную мутность, которую обретает вода перед тем, как замерзнуть. Нижняя губа оттопырена неестественно и отчего-то очень красная, краснее, чем у иной модницы, использующей самую яркую губную помаду, и при этом блестящая, похожая на резиновую. В уголках губ скопилась пена. Ну и хватит, пожалуй, на этом подробностей, а то читатель, впечатлившись ими, рискует утратить последние остатки симпатии к этому, по сути, наверное, неплохому человеку. Вняв моему настойчивому призыву, не с первого, правда, раза, но все же, он отошел, смотря на меня при этом не очень добро, и беззвучно перебирая губами, видимо произнося про себя какие-то слова, (надеюсь все же, что это были слова молитвы). Зоя не стала более задерживаться в храме, но перед самым выходом, вынудила себя на жест необычайной для нее щедрости — кивнула в мою сторону, — Спасибо, — состроила что-то похожее на улыбку и даже, кажется, сделала книксен, чуть отведя в стороны края длинной юбки. И как ни в чем не бывало, прошествовала дальше по своим не терпящим отлагательства делам.

***

Помню, раньше неистово боролся со слабостями в виде каких-то внезапных душевных распахиваний, расчувствований, откровенничаний, ну и остального чересчур доверчивого поведения. А еще с неумением вовремя, и, в общем-то, по делу поставить на место зарвавшуюся наглость. Всегда потом после драки махал мысленными кулаками и представлял, как бы было здорово, сумей я мгновенно и молниеносно осечь,  да так, чтобы и впредь неповадно было. И переживал и страдал от того, что довольно часто не получалось продемонстрировать эту силу, но опять слабость, клял себя за нее, в какие-то моменты даже ненавидел. Сейчас уже и не вспомню, как и когда случилась во мне эта перемена, но в какой-то момент я вдруг с удивлением обнаружил, что страдаю и переживаю уже не от отсутствия того, что когда-то страстно желал и призывал и сокрушался редкому посещению его, но наоборот, от навязчивого его присутствия.  Видимо желал так сильно, и в итоге так преуспел в этом, что обосновалось оно во мне всерьез и надолго, окопалось, пустило корни и избавиться сейчас от него задача не из легких. Спрашивается, что плохого в том, чтобы поставить на место зарвавшуюся наглость? Ну ведь и вправду, чтоб неповадно было.  А с другой стороны – может, и не наглость это вовсе, а темперамент и живость характера, да и не зарвавшаяся никакая, а просто не умеющая удерживаться в рамках. А еще говорят, что люди не меняются. Хотя, если честно, усилия мои по изгнанию из себя теперешних ненавистных вещей, ни в какое сравнение не входят и по всем показателям несомненно уступают тем, что я предпринимал раньше по искоренению ненавистностей прежних. А раз так, может, действительно не меняются. Не знаю, в любом случае смутные сомнения в собственной неправоте при отстаивании собственной точки зрения и излишней решительности в различных ситуациях терзают меня периодически. Или как разновидности этого – некоей показной театральности, имеющей целью в первую очередь произвести внешнее впечатление, как в случае с этим не вовремя оказавшимся в храме пьяненьким мужичком. Но я ведь, кажется, упоминал о двух фактах своего заступничества, поэтому, читатель, терпи — на очереди рассказ о втором, гораздо менее удачном.

В том постоянном составе, о котором писал уже, посетителей храма, со временем сложившемся, все же присутствовали различные категории прихожан, редко кто ходил ежедневно, как я тогда, чаще ограничивались одним-двумя разами в неделю, вечернюю субботнюю службу, и прихватывали случайный день будничный. Именно такой характер посещений выбрала некая пара, о которой вынужден сказать пару всего лишь описательных слов. Он был намного старше своей спутницы, жены по всей видимости. Крепенький, краснолицый, несмотря на возраст, видно, что на здоровье жалоб особо не имеющий, хотя зарекаться по этому поводу никому совета дать не могу, и если есть среди нас люди, имеющие отношение к медицине или к другому какому промыслу по излечению болезней людских, да хоть и не медики, а просто имеющие особенность со вниманием наблюдать за жизнью, уверен даже, поддержат мое это мнение, что именно такие пышущие здоровьем имеют обыкновение заболевать внезапно и особенно тяжело, ну будем надеяться, что это никоим образом не коснется данного достойного по всем признакам мужа и проживет он жизнь долгую и обильную на всяческие благости земные и небесные. Видно было, что и в вере своей он стоит твердо и истово, никогда не пренебрегает земными поклонами, место на службе старается выбрать по центру да поближе к алтарю, не жмется по сторонам, как некоторые. На богослужении на входящих не отвлекается, вниманием своим не рассеивается, за благословением к батюшке подходить не стесняется. В общем, во всем человек достойный, и под стать и супруга его, а я не на миг не усомнюсь, что именно законная вторая половина составляла на службе церковной ему достойную компанию, так вот, супруга его, также как и он, с виду добрая христианка, в отличие, правда, от мужа, бледненькая, худенькая, но не замученная, нет, одетая скромно и не вызывающе, иногда так вообще, кажется, что в мужнину куртку, и в башмаки, не какие-то там туфельки легкомысленные на каблуках, нет в самые что ни на есть рабочие, добротные башмаки, в которых не стыдно и в поле выйти, и скотину покормить. Но не подумайте, никак она по виду своему не тяготилась отсутствием, как некоторые сейчас любят навыдумывать, утонченности, изящества и прочих глупостей. Нет, терпеливо и со смирением несла свое мужу подчинение и покорность, и даже как-то это славно и к месту получалось так, что и разница в возрасте между ними не так была заметна. Однако же муж сей частенько в стремлении своем похвальном выдвигался, как уже говорилось, поближе к алтарю, она же, оставаясь на прежнем месте, не старалась навязчиво как-то свободу его потеснить, а уж тем более, как нередко сейчас водится, забежать вперед мужа, нет, стояла, покорно потупив взор, и хоть иногда и посещала меня мысль, что в моменты, когда он отдалялся, чувствовалось в ней чуть больше свободы, и даже когда-то так, что разрешала себе поглядывать по сторонам, и пару раз в мою сторону и даже, мне отчего-то показался взгляд ее не то чтобы игривым, но… не лишенным этого вовсе. Но корю себя, это уж точно были мои ничем не подкрепленные фантазии.

И вот в один из субботних вечеров, когда народу в храме было побольше, чем в будни, и среди прочих занимала место свое и эта достойная во всех отношениях пара, совпало так, что и Зоя в этот день наведалась на службу. Я не любил, когда ее посещения случались при большом скоплении народа, постоянные посетители храма Зою знали и никто не удивлялся ее чудачествам, все как-то устоялось, служба идет своим чередом, Зоя ходит от иконы к иконе, периодически бросая в пространство некие отвлеченные идеи и высказывания, к чему окружающие, не подавая, конечно же, виду, тем не менее, внимательно прислушиваются. И это никоим образом не отвлекает их, по моему стойкому убеждению, от главной цели. В дни же субботние, а еще более того, в праздничные, когда выступления ее проходили при скоплении народа, гораздо большем, чем обычно, и случались всевозможные казусы. Вроде того, о каком я сейчас и поведаю. Да, забыл упомянуть об еще одной ее особенности — сразу же, как входила она в храм, первым делом начинала с того, что меняла у всех цветов, стоящих подле икон, воду на свежую. А так, как икон было много, то и ваз с цветами тоже достаточно, и приходилось ей помногу раз спускаться и возвращаться, водружая обратно, очень кстати аккуратно и трепетно, эти вазы к подножию икон. И только после того, как заканчивала она свои хлопоты с цветами, тогда только позволяла себе всякие вольности. Вот и тогда, покончив с цветами, начала свои обычные хождения с приговариваниями промеж прихожан. Видно было, что сей описываемый мною добропорядочный муж, багровел при этом, играл желваками, но терпел до некоторого времени, надо отдать ему должное, стоически все проделки противной старухи. Не помню, что она выдала в очередной раз, но это было видимо что-то такое совсем из ряда вон выходящее, такое, что все не занятые в богослужении монахини разом устремились к ней в непреодолимом желании вывести ее сейчас же за пределы храма. Зоя по старой доброй традиции тут же притихла, присела на скамеечку и притворилась глухонемой. Никакие уговоры с призывами выйти не возымели на нее желаемого действия. И вроде бы пора бы им и отступить, и все пошло бы своим чередом, но нет, среди них на это раз затесалась одна, не знаю, есть ли у монашествующих звания, но она явно была некоей начальствующей над ними, и по этой причине более обремененной ответственностью, и соответственно, наделенной властью. Кстати, написав это и перечитав, пришел к выводу, напрямую к нашему повествованию никак и не относящемуся, но относящемуся к жизни за пределами его, а именно, насколько правильна именно эта последовательность чередования, начиная с ответственности и с последующим вытеканием из него власти, а не наоборот. Да и хоть даже наоборот, но чтобы непременно присутствовала ответственность, наряду с властью, а не только лишь власть безо всякой ответственности. Но нет, в обители этой все стояло на своих местах и сочеталось друг с другом в правильных пропорциях. И наделенная прежде власти ответственностью, непременно возжелала закончить начатое, и прекратить всяческие безобразия в вверенном ей пространстве. По этой причине ставших уже было по привычке отступать сестер, призвала она быть настойчивее и непреклоннее, и все же достучаться до совести нарушительницы спокойствия и монастырских устоев. Многократно они брались выводить ее под руки, по-девичьи крепко, но по-монашески деликатно… или наоборот, но это неважно. А Зоя, надо отметить, была хоть и в годах уже проказница, но достаточно крепкая, и, конечно же, монашески-девичья деликатность вряд ли смогла здесь добиться желаемого результата. Вот тут то и вызвался им помочь наш почтенный муж. Подойдя к Зое, он достаточно решительно и бесцеремонно, взял ее под руку, всем своим видом показывая, что столь долго выносящее все это терпение его лопнуло окончательно, и, наконец, он, а кому же еще, как не ему, и в собственных глазах его кандидатура казалась ему вероятно самой подходящей для этого несомненно достойного и благочестивого, под стать ему самому, поступка, так вот, уж на этот раз он непременно положит конец всем этим безобразиям. С его помощью, последовавшим его примеру и решительно впрягшимся в этот процесс сестрам и послушницам, удалось, несмотря на все сопротивление, оттащить бедную упирающуюся Зою к лестнице. В женские разборки я встревать обыкновения не имею, но когда в них имеет обыкновение встревать кто-то другой, тут уж и мне бывает сложно удержаться. И я направился к этой небольшой, но сплоченной, со стороны производящей впечатление занятых каким-то общим делом, группе людей. Чувствовалось, хоть я был и вдалеке от них, что страсти в этой группе накалились нешуточные, и казалось, что еще немного и будет взята наша Зоя дружным усилием за руки, за ноги да и вынесена вон из храма.

По этой причине я поспешал к ним, и каково же было мое удивление, когда подойдя, застал разительную перемену во всей их композиции. Вдруг обнаружил я, что страсти улеглись сами собой, как костер, разгораясь на сухих дрова, возьми да и сойди на нет, группа эта дружная сообщества вольных бурлаков распалась и все действующие лица ее, ставшие вдруг неожиданно какими-то умиротворенными, предпринимают робкие попытки к разбреданию. Я же, подоспев к ним на всех парах, встречен был тем, чем менее всего ожидал — кроткими их взглядами. Да и между собой они как-то смущенно переглядывались, и было уже ими, хоть и не произведено в действии, но обозначено довольно явно и недвусмысленно движение в сторону повседневных дел своих. Муж же сей славный, в ряду гонителей Зои самый неистовый, и инициативу в этом благородном деле взявший из хрупких монашеских ладоней в свои крепкие решительно и бесповоротно, еще более неожиданно был найден мною стоящим и внимательно и смиренно внимающим всем переливам и тонкостям литургии, полностью в это дело погруженным и, как будто бы, никогда до этого не участвующим в иных, не менее благородных, но гораздо более энергичных делах.

Для меня оставалось загадкой, как за такой короткий промежуток времени, стало возможным свершиться поразительной этой метаморфозе, учитывая, что все происходящее пределов моего внимания не покидало, ну если только на единственный и краткий миг пересечения случайно оказавшейся на моем пути небольшой группы людей, но это совершенные мелочи, подобные тому, как проведешь рукой перед лицом. Однако же хватило этого краткого мгновения для того, чтобы подойдя, нашел я всех действующих лиц в уже описанных мной состояниях. А Зоя будто не меньше меня удивлена была чудесному избавлению своему и переводила взгляд с одного из своих недавних выдворителей на другого. Но вот, однако же, глянула и на меня, проказница, и было во взгляде ее озорном – ишь, чего удумал, хватит с тебя и одного раза, заступник ты мой сердешный.

И это был второй и последний эпизод, если можно его так назвать, моего заступничества за Зою, не столь, правда, удачно сложившийся, как первый. И в этот раз благосклонность ее не перешагнула пределов, дозволенных скупостью ее же в изъявлении чувств, и никаких слов благодарности я от нее не дождался. Ну если только благодарный взгляд вслед за тем, описанным мной раньше, послан мне был в качестве компенсации. Подозреваю, что и более не будет она давать мне поводов к подобного рода действиям, потому как тема эта, как мне кажется, исчерпана полностью. А жаль.

***

Воздух начинает напитываться влагой в феврале и становится немного сладковатым как березовый сок. Это тяжело спутать с чем-то другим – сердце ёкает… Скоро весна. Не люблю весну и раньше не любил и сейчас. Накатывающую дурную пустоту в голове, сиротское ожидание.  А еще появляющийся с наступлением весны звон, идущий откуда-то чуть пониже неба. Негромкий как зудение невидимого комара, и что-то еще с ним связанное, блестящее, тонкое, обязательно полое, соединяющее тебя с тем местом, откуда этот звон происходит, и через которое он в тебя вливается. Производя то самое заставляющее насторожиться трепетания предсердий.  Вот сочетание всего этого да еще к тому же появление в прозрачном воздухе какой-то уж очень отчетливой убедительности черно- белых окрестностей, все это для меня и есть весна. В детстве я точно также не любил утро. Просыпание всегда для меня было тошным и, проснувшись, лежал еще какое-то время, уставившись в потолок, втайне надеясь, что этого не случится. То же самое наверняка чувствует и младенец в первые минуты своего рождения. Из теплого лона матери, приговоренный к появлению, всеми силами своей маленькой души этого не желающий, и от невозможности избежать и от бессилия оглашающий все вокруг первым в своей жизни рыданием. Плач этот знаменует собой факт неприятия им этого мира, куда ввергли его помимо воли и где непременно суждено ему быть.

С годами это чувство если не совсем исчезло, то сгладилось ощутимо, но отголоски остались, и просыпание для меня по-прежнему постыло и безотрадно. Но оно странным образом стало соседствовать со своей, казалось бы, противоположностью в виде нежелания и оттягивания как можно дольше по всяким явным и надуманным предлогам момента отхода ко сну, так до конца непонятно с чем связанного. Может из-за времени, тонкой струйкой песочных часов утекающим безвозвратно, и безотчетного желания в связи с этим не транжирить его попусту на такие мелочи и глупости как сон. Не знаю. Скорей всего грусть пробуждения просто с какого-то момента стала перевешивать всю благость нахождения за порогом яви. И вряд ли грусти стало во мне больше, скорее что-то все-таки случилось с благостью.

Но что это я все о себе, да о себе… Справедливости ради и чтобы отмести, чувствую, уж было могущие возникнуть с этих моих рассказов подозрения в Зоиной каменной, гранитной и еще всякой разной бесчувственности, надо отметить, что настойчивость моя, однако же, медленно но верно делала свое дело, была ли причиной тому собственно сама настойчивость в виде регулярных подворачиваний и пересеканий с нею на пути, заговариваний, и хотя бы здорований и прощаний с проходящей мимо, да скорей всего именно это, потому, как, рискнув предположить, что дело могло быть в моих заступничествах за нее или же, того хуже, в каких-то качествах, кои она конечно же, и пора сказать об этом открытым текстом, могла в людях распознавать безошибочно, в первом случае, она рискует предстать перед тонко чувствующим читателем в не слишком приглядном свете, во втором же сам, боюсь, из-за нескромности своей в нем оказаться.

А по поводу заступничества, тут конечно нельзя обойти вниманием и тот факт, что Зоя сама слыла заступницей всех униженных и угнетенных попрошаек на местной паперти, чем снискала у них вполне заслуженное уважение. Да что там безобидные эти пьянчужки… Цыганки, достаточно часто сюда наведывавшиеся, уж тех-то трудно чем либо смутить, сам черт им не брат, и те тоскливо расступались при ее появлении и вежливо уже вслед ей интересовались здоровьем. Как уже говорил, заняв свое место в столь длинной очереди, не сразу, но по мере ее продвижения, дождался и я все-таки от нее благосклонности. Последней каплей, добившей Зоину неприступность, оказалась как-то раз случившаяся наша с ней общая и полезная работа. Вновь засаженные и для лучшей их всходимости накрытые пленкой цветники на площади перед храмом были раз найдены Зоей в состоянии плачевном. Ветрами с реки, которые в здесь не редкость, пленка эта была самым бесцеремонным и безжалостным образом сорвана и цветам, лишенным ее защиты, грозила медленная и мучительная гибель. Зоя, известная своей любовью к цветам, никак не могла пройти мимо этой трагической во всех отношениях ситуации и бросилась исправлять совершенные  ветром злодейства.

За этим занятием я ее и застал, и, конечно, поспешил на помощь. Работа не обещала быть слишком сложной, но тут случилась одна загвоздка. Камней, необходимые для того, чтобы надежно прижать своенравную пленку, рядом не оказалось, но зато были они в изрядном количестве на другом конце площади. Помощь пришла, откуда ее совершенно не ждали. В виде паренька в развевающихся шортах, катившегося беззаботно на своем одноколесном устройстве, забыл, как оно называется, ну то, при взгляде на которое, начинаешь сомневаться в исправности и непреложности законов физики. Проезжая мимо нас, и совершая при этом фатальную ошибку, к тому же еще не догадавшись отвернуть лица, ну или хотя бы смотреть при этом нейтрально вперед на дорогу, так нет же откровенно пялился на всю эту любопытную картину и по мере перемещения все дальше и дальше поворачивал голову в нашу сторону. Властный окрик прервал это его парение по брусчатке мостовой и по волнам собственных мечтаний. Окрик был настолько резкий и для него неожиданный, что по причине этой неожиданности, или какого-то особенно неровного булыжника попавшего под колесо (неизвестно что в итоге послужило причиной), но на какое-то непродолжительное время действие физических законов, в существовании которых уже начали возникать сомнения, вдруг возобновились, и наш наездник, слетев со своего диковинного средства передвижения, оказался распластанным у ног наших, как блюдо вдруг неожиданно поданное изголодавшемуся путнику. Конечно же, Зоя, предварительно поинтересовавшись у бедняги не больно ли он ушибся и получив заверения с его стороны в том, что случившееся – сущий пустяк, не теряя время на дальнейшие церемонии, препоручила ему выполнение важной и ответственной миссии – доставить эти нужные нам камни. Странно, но он даже и не подумал увильнуть, да вообще-то и не странно, от ее указаний увильнуть было достаточно затруднительно. Поэтому он добросовестно сделал несколько ходок, в результате которых завалил нас с Зоей столь необходимыми нам камнями. Пленка была застелена, цветы спасены, а я вписал свое имя в Зоины скрижали честных и благородных людей.

***

О следующем эпизоде, в котором я уже выступал полноценным подопытным кроликом, без всяких домыслов и двусмыслов, расскажу более предметно и в подробностях. Но прежде, чувствую, надо все же сделать некоторое уточнение, а насколько оно излишне, решать вам. Как уже, наверное, становится понятно из этих моих не очень внятных воспоминаний, героиня сего повествования, в представлении моем, да и усилиями моими в представлении читателя, из образа городской сумасшедшей незаметно вырастает в нечто иное, этот образ становится ей явно мал и тесен, трещит по швам и не сходится ни на одну пуговицу. Что послужило причиной этого перерастания и невмещения — многочисленные ли причуды, чудачества или просто чудеса, связанные с ней, коим я становился когда невольным, а когда-то очень уж вольным и навязчивым свидетелем, или же просто моя готовность видеть в случающихся стечениях обстоятельств действия неведомых мне сил? А пожалуй, оставим это вопрос без ответа, сохраним, так сказать, интригу. У каждого мало-мальски порядочного повествования должна быть, в конце концов, своя интрига. А теперь, как и обещал, перехожу к моменту, когда, наконец, моя мечта побыть подопытным кроликом осуществилась во всей своей полноте. Успел уже признаться и покаяться моему читателю, что с некоторых пор главной моей целью посещения богослужений стало ожидания очередного представления. Признаюсь, опять же со стыдом, что не мог скрыть разочарования в те дни, когда служба проходила ровно так, как ей и положено, и когда Зоя по каким-то причинам не появлялась в храме. Я и тогда достаивал службу до конца, но не из желания, как можно уже было меня после стольких постыдных откровений заподозрить, все же дождаться появления этой куда-то запропастившейся старухи, нет, позже определенного времени она не приходила. Причиной моего настойчивого выстаивания было (как бальзам на душу) очень мною любимое «Слава в вышних Богу и на земли мир, в человецех благоволение», исполняемое здесь как-то по-особенному, нигде я не слышал именно такого исполнения, всегда было либо похожее, либо совсем отличное, я же ждал его, и во время пропевания забывал и про Зою и про ее бессовестную отлучку. В тот день все пошло не так. Приключились неожиданно неприятности на работе, и я так был поглощен ими, что и вечер мой по инерции также оказался в плену этих невеселых дум. Не вдаваясь в подробности, скажу лишь, что вопрос был связан с некими обязательствами денежного характера, коими я по всем правилам и законам,  имел полное право пренебречь, и повод для этого был настолько очевиден, что совесть моя, в связи с принятием этого решения, казалась мне со стороны кристально чистой и незапятнанной нисколечко, но, как всегда бывает в подобных ситуациях, червячок сомнения делал свою незаметную и разрушительную работу. Погруженный полностью в эти размышления, я как мог периодически – благо находясь в храме – старался опустить себя на землю, или, наоборот, оторваться от нее, и хоть часть внимания, должного быть уделенному службе, направить по назначению. Получалось, прямо скажем, не очень, и то и дело мыслями опять возвращался к тревожащему меня вопросу. За этим занятием и проглядел появление обычно столь шумной посетительницы. Увидел я ее лишь, когда она вынырнула у меня из-за спины походкой, которую невозможно спутать – наклонив голову вперед и смотря себе под ноги так, что хвостик ее забранных на затылке волос торчал задорно прямо вверх и покачивался в такт ее шагам.

Во всем ее облике было что-то детское и трогательное. В этой ее шумности, скандальности, громогласности. Вспомнил, как на днях стал случайно свидетелем сцены, в которой маленький карапуз увидел перед собою, может быть даже в первый раз в жизни, живого, не мультяшного кота. Восторгу его не было предела, он с визгами и криками, неуклюже семеня, гонялся за бедным животным, испуганным столь бурным проявлением чувств. Кот, по сравнению с ним, более повидавший на своем веку, отбегал лениво и неохотно, та часть его, что отвечала за здравомыслие и жизненный опыт подсказывала, что настоящей угрозы для него этот орущий и визжащий субъект, конечно же, не несет, но визги эти были столь пронзительны и неожиданны, грозя оставить бедного кота заикой, что эта разумная составляющая не всегда успевала вносить свои коррективы. И вот в результате сложных их взаимных маневрирований, кот все же оказался припертым к стене и, отдать ему должное, даже не подумал в этой ситуации как-то воспротивится. Смирившись и сжавшись в комок, покорился своей участи, ожидая пусть не фатальной, но рядовой очередной гадости, какие ему во множестве доставляют другие живые существа. Грозный карапуз, подойдя к нему вплотную и растопырив пухлую ладошку, легонько дотронулся до краешка его уха и полностью удовлетворил этим и жажду общения и любопытство свое. Кого-то он мне напомнил тогда и я все силился понять кого именно.

Но мы отвлеклись и оставили Зою за ее любимым занятием – нарезанием кругов возле ее потенциальной жертвы. А она, тем временем, быстро и смешно семеня короткими ногами, выставив одно плечо, и немного боком прошлепала сначала с одной стороны от меня, и потом, неуклюже заворачивая, как автомобиль на льду, и также боком обогнула меня уже с другой стороны. Успев уже достаточно хорошо изучить ее повадки, я стал понимать, что столь долго ожидаемое мною наконец-то свершается, и почетное место ее жертвы все-таки занимает моя скромная персона. Бормоча что-то себе под нос, уткнув глаза в пол, Зоя, наконец, остановилась сбоку у рядом висящей иконы.

Вот записываешь все случившееся, и в какие-то моменты так и тянет приукрасить, добавить что-то от себя. Поэффектнее да повыпуклей. Писательство ведь всегда дружбу водило и с приукрашиванием и с выдумкою удачной, а что в том предосудительного, чтобы приукрасить немного скучную действительность, чуть подцветить ее, и я никогда этим не гнушался. Но здесь особый случай, состоит он в том, что любое домысливание, любая даже самая удачно найденная фантазия, гарантированно уступит происходящей реальности. На всех флангах и по всем фронтам. И выглядеть будет явной фальшивкой. По этой причине обречено это повествование на правдивость практически дословную и документальную. Ну что ж, пусть так. Единственно, что позволю себе, так это перемежать изредка некими абстрактными отступлениями, ну вот как это, например, хотелось бы назвать их философскими и прямо уже дернулась рука, но нет, остановилась вовремя, дабы не награждать себя достоинствами, существующими лишь в собственной фантазии. Ей, то бишь фантазии, и позволим оставляя нетронутыми и неискаженными факты, углубиться в сферы прилегающие и вспомогательные этаким спрутом, опутывая щупальцами и протягиваясь в немыслимые стороны. Ну если и не спрутом, достаточно неприглядным для некоторых, скользким и мерзким, пусть тогда уж березкой, нарисованной тщательно и с натуры, листочек к листочку, веточка к веточке. Которые, стоит чуть зазеваться, вычурное воображение сразу же начнет покрывать завитушками диковинных плодов. Совершенно излишних тут по причине, указанной выше.

Ах да,  чуть не забыл, и за любимыми своими разглагольствованиями, не оставил этот описываемый мной здесь случай без законного и выстраданного им окончания. Что же в конце концов произнесла Зоя и стало ли это для меня откровением? Да, если рассудить, ничего особенного, бросила лишь в пространство: «Чужая копеечка твой рубль спалит», – отходя от иконы, радостная и воодушевленная, и не обращаясь ни к кому конкретно. Но тот, кому это было адресовано, уж поверьте, расслышал и запомнил сказанное.

***

Вряд ли что-то существующее на свете и ближе всего подходящее под определение высшей справедливости имеет что либо общее с представлением о справедливости нашей земной. Более всего впечатлен был и мысли подобные этой роились тогда в голове моей во множестве после прочтения мною уже в зрелые годы Живаго. И всеми злоключениями героя и даже сходством, уловленным его с собой и в манере размышлений, и в некоторых моментах жизни, не исключаю впрочем, что добрую часть этой уверенности привнес гений автора и столь удачно легшие на душу проза его и стихи. Но как бы то ни было, продолжая находиться под магией романа, и как-то связывая и накладывая его на собственную судьбу, отмеченную в то время также не слишком радужными моментами, коими, по большому счету, жизнь любого из нас изобилует во множестве, но сгущать краски по этому поводу нет у меня желания, как, впрочем, и посвящать читателя во все перипетии и подробности, так вот возникло во мне тогда намерение почему-то именно с ней поделиться этими тягостными и возвышенными одновременно помыслами о жизни героя. К тому же неоднократно она во многих своих презентациях представала в качестве человека, неравнодушного к литературе вообще, а к русской классической в частности. Помню, как-то раз стал свидетелем, как дотошно прочитывала она почти лекцию по чеховскому «Острову Сахалин». Да, да, читатель, не удивляйся, в обширных закромах нашей Зои при ближайшем рассмотрении найдется еще много скрытых талантов. Мною же был прикуплен томик Живаго, который терпеливо дожидался в машине своей очереди быть при случае переданным ей с просьбой непременно прочесть в свободное от основного занятия время. Спросивши раз, как только представилась мне возможность, ее мнения о Живаго, и уже было, собравшись вернуться за обещанным ей подарком, услышал в ответ то, что никак не ожидал, и что как-то сразу поубавило мою решимость дарить ей столь любимую мной книгу.

Наверное не в меньшей степени, чем способность вдохновлять, необходима и важна бывает и эта способность приземлять в первую очередь нас самих, поднявшихся над бренной землей на высоту, опасную в случае возможного падения с нее, а кроме того еще и всякие фантазии о себе придуманном, мало общего имеющие с собой настоящим, и вреда от этого способные принести никак не меньше, чем от нежелания от этой грешной земли отрываться и смотреть в небеса. Так что же в конце концов ответила мне Зоя и какие такие аргументы использовала для того, чтобы приземлить мое не в меру разыгравшееся воображение? Всего лишь махнула рукой буднично: «Да, читала я все. У меня этих книг полный диван». И понесла дальше уже о своем — об английских архитекторах, прапорщицких дочках, космическом корабле, запущенном к Марсу, и даже о каком-то затейнике, умудрившемся повеситься в собственном шкафу. Вот так и остался этот томик лежать в машине, не судьба была ему перекочевать в Зоину диванную библиотеку. Несмотря на ее равнодушное отношение, я своего к Живаго все же не поменял, а ее равнодушию, немного поразмыслив, нашел достаточно, как мне казалось, правильное объяснение. Но я о нем, кажется, только что уже написал.

***

А вот еще одна картина всплывает в памяти – Зоя с пачкой сотенных купюр, стоящая в храме. Что она, по-вашему, там делает? Никогда не угадаете. Раздает долги. Помочь ей в чем-то или хотя бы узнать не нуждается ли в какой-нибудь помощи – мысль эта сидела во мне давно, но я не решался подойти и предложить ей вот так напрямую. Но раз решился все-таки и сказав, приготовился к резкой отповеди в свойственной ей манере, каково же было мое удивление, когда она отреагировала достаточно спокойно, мало того, дала понять,  что предложение это слетело с уст моих как нельзя вовремя, и чуть ли не сама она оказывается собиралась спросить, но стеснялась. Конечно, я воспринял это тогда как проверку мою на вшивость, и уж тут  решил показать себя с самой лучшей стороны и расщедриться по полной. Так сказать, не ударить в грязь лицом.  От пятитысячной она отказалась наотрез, заявив, что это слишком много, ну что ж тогда не принимая никаких последовавших по этому поводу возражений, в карман ее жакетки были опущены две свернутые тысячные с заверениями с моей стороны в ее адрес и просьбой поверить, что для меня это не слишком великие деньги. Но Зоя никак не желал их брать и каждый раз опускаемые ей в карман деньги, оказывались опять у меня в руке. Пришлось прибегнуть к ультиматуму, что если она и дальше будет продолжать упорствовать, то я, пожалуй, подумаю над тем, чтобы разобидеться на нее, и в качестве последнего аргумента, что деньги эти, если ей угодно, одалживаю, а значит с возвратом, так что нет никаких оснований у нее переживать так и убиваться. Несмотря на весь мой напор, Зоя не сдавалась, хотя по моим расчетам должна была уже, вряд ли кто из живущих сейчас на земле смог был выдержать его и весь набор сопровождаемый ими аргументов, но нет, она упрямо твердила, что сумма, которая ей необходима гораздо меньше той, что получила от меня и с не меньшим упорством  втискивала эти несчастные смятые бумажки в мою никак не желавшую разжиматься для этого ладонь. Ну это уже слишком, я раззадорился настолько, что предпринял,  по моему мнению  шаг, который уж точно должен был поставить точку в этом затянувшемся между нами споре. Развернулся и пошел быстрым шагом, почти полубегом к машине, резонно вполне полагая, что при всем желании она не сможет меня догнать и вернуть деньги. Однако же, Зоя, продемонстрировав невиданную для своего возраста и комплекции прыть, бежала за мной вприпрыжку и не переставала при этом голосом, который в принципе не имел тихих октав или каких-то там еще единиц, которыми измеряются голоса, призывать меня остановится. И чем более ускорял я шаг, тем более настойчивыми становились ее призывы. Ситуация из комичной превращалась в двусмысленную. Со стороны, наверное, казалось, что я ограбил несчастную старушку, потому как преследовать с такой настойчивостью можно только для того, чтобы забрать свое, а не вернуть чужое. Дойдя уже почти до машины, все еще чувствуя за собой горячее дыхание Зои и топоток ее, и представив, что продолжив упорствовать и дальше, буду вынужден, трогаясь с места, как минимум, переехать ее колесом, по-другому, как я понял, она не сдастся. Ну что ж, вздохнув и приняв для себя внутренне решение о том, что сдаться в таком случае придется все же мне, я остановился. Зоя, разогнавшись, чуть не влетела мне в спину, и, понизив голос, запыхавшись, виновато улыбаясь при этом, она победно засунула мне в карман эти злосчастные деньги, поковырявшись у меня в раскрытой ладони, выбрала из всего находящегося там бумажку самого низшего достоинства, сторублевую, и с довольным видом напевая что-то из оперы «Веселая вдова», отправилась в обратную дорогу. Оставив меня стоять форменным дураком, не определившимся вдобавок на кого в данной ситуации злиться и досадовать в большей степени – на Зою, за эту ее фантастическую несговорчивость или на себя, за не менее фантастическую самонадеянность. С тех событий прошла неделя, а может и больше, и все желающие, находящиеся в тот момент в храме, получили возможность лицезреть ту самую картину, с описания которой я и начал это эпизод.  А именно Зою, ходящую по храму с пачкой денег и раздающей их направо и налево всем, у кого она одалживала их до этого. Подошла и ко мне, попросила напомнить сколько, я замялся, она сунула мне смятую бумажку в руки, и в ответ на мое предположение, не лучше ли ей взять на эти деньги свечей в церковной лавке, махнула рукой и продолжила свой обход. До сих пор у меня эта денежка лежит закладкой в не нашедшем отклика у нее Живаго.

***

Вот стою и под деловитое жужжание бензопил наблюдаю, как растущие себе беззаботно деревья, не подозревающие, что, вымахав этакими красавицами, вдруг помешают в чем-то человеку, существу по природе своей чрезвычайно капризному, вечно воображающему вокруг себя всякие помехи и неудобства и выискивающему каждый раз, как бы существование свое и без того достаточно беспроблемное сделать еще более легким и праздничным, вижу как кренятся они и падают к ногам жестокого своего завоевателя. Как играючи вгрызается это чудо инженерной мысли под названием бензопила в плоть древесную, чудо мысли божественной, рассекая ее как нож масло, и обламываются с треском, веселым для уха дровосека, и летят вниз, увлекая за собой все, что попадается им на пути. И приземляются с мягким уханьем, выдувая из под себя листву и покрывая новым слоем ранее павших своих собратьев. А я, будучи свидетелем всего этого беззакония, стою и, жмурясь на солнце, рассматриваю сверкающую в вышине чешую листвы, и в отличие от нее знаю, что ждет ее и где будет она в следующую минуту. Совсем недавно такая величественная, взирающая на все свысока, и вдруг, пыльный хлам на дороге, переломанный и втоптанный в грязь. Довольно часто, правда, подобное происходит и с людьми. Но знание мое не ограничивается одной лишь листвой, еще я знаю о некоем событии, которое должно произойти в самое ближайшее время. Оно, правда, по какой-то причине задерживается, и на первый взгляд, вроде ничего его и не предвещает — птички поют, небо синей не бывает, все вокруг опутано сигнальными лентами, и это способствует началу во мне раздвоения, когда одна половина еще зорко взирает на мир через окуляры осторожности, а вторая уже вовсю ведет сражение с закрадывающимся подозрением. В том, что и на старуху бывает проруха. А началось все неделю назад, когда старуха эта, проходя мимо меня на службе, вдруг в обычном монологе своем перешла на изъяснение с каким-то специфическим кавказским акцентом. Не помню уже, говорил я или нет читателю, что с некоторых пор все обращенное ко мне, она непременно озвучивала на жаргоне кавказца, плохо говорящего по-русски, но решившего непременно на этом неродном ему языке произнести очередной свой заздравный тост. Что именно подтолкнуло ее на эти речевые эксперименты, может то, что я был родом из тех мест, то ли, что во внешности моей как-то прослеживались и не стерлись еще до конца эти мотивы, сложно сказать. Со стороны это выглядело необычайно смешно, но только заслышав исковерканные этим плохо говорящим кавказцем с голосом Зои слова, я сразу же напрягался, весь обращаясь в слух, и старался не пропустить ничего из сказанного. В тот день словоохотливый кавказец поведал мне об опасности, грозящей под сенью деревьев неосторожному путнику, в виде падения ему на голову тяжелого деревянного предмета. А так, как подобного рода мероприятие значилось в планах моих в самое ближайшее время, сделал я тогда по этому поводу внутреннюю зарубку. И вот стою здесь и сейчас, в окружении падающих деревьев и невеселых размышлений, и жду, когда же, наконец, исполнится предначертанное.

Неосторожного путника этого я заметил издалека, и сразу понял, что это он, но решил немного выждать, дабы подтвердить свою догадку. Он шел и мысленно кому-то улыбался, и взмахи его рук в такт движения были чуть более развязны, совершаемы с чуть большей, чем это бывает обычно, амплитудой, а выкидывая ноги вперед, через раз запинался он каблуком о неровности асфальта. И вообще был похож на большую серую прямоходящую птицу. Подойдя к ленте именно в том месте, где она более всего провисла, прошел сквозь нее, не заметив, как бензопила сквозь сердцевину дерева, с той лишь разницей, что лента в последний момент все же запуталась у него в ногах, но он, сбросив ее несколькими нелепыми взмахами, как ни в чем не бывало, продолжил свое движение. Чаще всего подобного рода поведению подвержены люди в экзальтации чувств, когда сильное потрясение застит им глаза. Но вместе с этой есть и другая категория (дурацкая привычка подвергать классификации все и вся, никак не могу от нее отделаться), так вот другая категория – просто человек рассеянный, или же склонный к чрезмерному погружению в себя, а может быть даже натура увлекающаяся и творческая, да простят меня все творческие натуры за то, что поместил их в одну категорию с просто рассеянными. И, наконец, третий тип – скептик, носитель оригинального взгляда и непохожести мнения касательно всего без исключения, запрет для других совершенно не воспринимается им как личный запрет, никоим образом не причислит он себя никогда к людской массе, сама мысль об этом ему оскорбительна. Справедливости ради надо упомянуть, вдобавок к перечисленным, еще и достаточно распространенный в России источник всякого не очень предсказуемого и достаточно противоречивого действия. Не знаю, к какой из категорий принадлежал тот субъект, но наблюдая за ним, ощутил я внутри непонятную радость. Отчего всегда посещает нас радость, когда случаются в жизни доказательства существования того, во что, вроде бы и верим искренне, а все равно в глубине души сомневаемся? Или наоборот, верим в глубине души, точнее в каком-то захолустном уголке ее, а сомневаемся на всех остальных ее просторах. И получив неожиданное подтверждение, что эта реальность ничуть не менее реальна, чем то, что нас окружает, и что существует она для нас в этом мире, а не где-то там в облаках, протяни руку и коснешься ее. Вот от этого и радость.

А тем временем, атмосфера начала незаметно сгущаться, воздух стал тягучим и липким, и все движения в таком воздухе происходили в ритме замедленном как минимум вдвое. Вот с такой замедленной вдвое резвостью я и бросился наперерез этому путнику, неуклюже и неотвратимо приближающемуся к логическому завершению своего пути. Дальнейшие события описывать не буду, одно могу сказать точно, когда так часто используемые в фильмах и разных приключенческих романах эпизоды с героем, успевающим в последний момент отскочить в сторону, и в место, где он только что находился, сразу же прилетает пуля, осколок снаряда или вонзается нож, ну в общем, происходят всякие не совместимые с жизнью события, вплоть до падения метеорита, и люди считают все это выдумкой и преувеличением, так вот знайте, так все и происходит на самом деле. Именно так. В случае со мной и этим неосторожным путником в качестве такого неожиданного подарка судьбы выступила банальная ветка, довольно увесистая, можно сказать даже небольшое бревнышко, прилетевшее с такой высоты, что в случае исхода менее благоприятного, скорей всего это было бы последнее, что он увидел в своей жизни. А может и не увидел бы.

***

Но от ужасов этих вернемся опять к нашей Зое, поди заскучали уже без нее. А раз так, вот вам еще история. Настоятельница монастыря, в котором и происходили все описываемые мной события, ну или большинство из них, человеком была замечательным, к тому же большая умница, выпускница МГУ, стоявшая, можно сказать, у истоков этой обители, ну то есть восстанавливающая ее из руин, во времена, когда закончилась эпоха богоборчества. Свидетельством тому фотографии во множестве доступные всем желающим их лицезреть, на которых была она запечатлена рядом со многими, как сейчас принято называть, сильными мира сего, посещавшими в разное время эту славную обитель, в чем  авторитет нашей матушки, конечно же, играл не последнюю роль.  Написавшая несколько умных и хороших книг, умело управляющаяся со всем этим  противоречивым и многоликим сестринским коллективом, проповеди произносящая какие – заслушаешься, и при всем при том, очень легкая в характере своем и радостная во взгляде на жизнь. Помню как-то встретилась она мне на монастырском дворе, сказала что-то приветливое, я ей ответил подобающим образом, и тут как назло случись вдруг именно в этот момент забежать на территорию двора собаке, такой черной и по всем признакам, конечно же, бестолковой, иначе зачем ей забегать на монастырский двор, когда известно всем и даже собакам, что животным там находится нельзя, но надо отдать ей должное, в смысле собаке, забежав, потом уж она, конечно, сразу поняла, какую оплошность допустила, увидев все это воочию, и главным образом саму матушку настоятельницу собственной персоной. Видимо от волнения, а может даже и от радости нежданной, начала она носится по двору как угорелая, ни на какие уговоры простых монашек не поддавалась и ничего и слышать не хотела. Но даже тварь бессловесная и та знает, кого можно проигнорировать, а к кому все же желательно прислушаться. Вот и она, ни на что в свой адрес не реагировала ровно до той поры, пока матушка настоятельница сама не подошла к ней да ласково так не сказала ей, мол, голубушка, все ничего, да вот нельзя тебе тут горемычной находится, ну никак нельзя. Пойди-ка ты, сердешная, за ворота, а там тебе сестрички наши вынесут покушать. И тут произошло чудо, собаку эту словно подменили, сразу утихомирилась она, присмирела, и так бочком-бочком, да и выбежала вон за монастырскую ограду. А там подождала, известное дело, и к радости ее собачьей, как и обещали, вынесли ей в миске теплого  супа.

Да, хорошая очень матушка, но и строгая. И за это любили ее, и как праздник какой, выходила она во время службы, и сразу же все, кто был там, неслись к ней со всех ног за благословением. Никого она без благословения своего никогда не оставляла и терпеливо крестила, выслушивала слова, к ней обращенные, и отвечала всем, панагию красивую очень, на груди у нее висевшую подставляла, и прикладывались к ней люди. Как-то раз во время подобного благостного во всех отношениях действия, Зоя, находясь в храме, занималась обычными для нее делами — ходила от иконы к иконе. Когда промеж людей пройдет, словечко кому скажет. На появление матушки настоятельницы поначалу она никак не отреагировала. Людей  на той службе было не много и, дождавшись, когда все уже получили благословение от матушки, Зоя наша, вот уж учудила, так учудила, вытащила из вазы, в которой только что самолично меняла воду, у иконы Богородицы большую охапку белых лилий, и чтобы вы думали, подошла к матушке, поклонилась с почтением да и выложила цветы те ей в ноги. И как ни в чем не бывало, вернулась опять к той иконе, от которой она цветы-то эти и забрала. Матушка конечно от этого как есть обомлела, в лице аж переменилась, видно было, что не по сердцу пришлось ей это подношение, ох как неприятно оказалось. Ни слова не сказала тогда она, хотела было, да не нашлась чего, а может и передумала, не знаю. Повернулась,  да и пошла восвояси. Вот такая у них приключилась встреча.

***

И по этому поводу, пока не забыл, хотел, пользуясь случаем, принести свои искренние и, надеюсь, не запоздалые извинения всем тем действующим лицам, коих в этом повествовании набирается уже изрядное количество, и которые по уже оговоренным мною здесь условиям, описаны с натуры, минуя всякие домысливания и приукрашивания, как их, так и обстоятельств, при которых они выходят и сходят со сцены этой истории, следуя изгибам, прямо скажем, не очень уж затейливого ее сюжета, и по этой причине, втайне правда льщу себя надеждой, что так и произойдет, могут быть узнанными сами ли собой, или же кем-то со стороны. В  связи с этим прошу покорнейше меня простить за все возможные неудобства и недоразумения, могущие каким-то образом проистекать из этой излишней натуралистичности повествования. И уж сразу тогда вместе с тем испросить прощения у них же и за то, что все, задействованные здесь лица, выступают в незавидной роли статистов с целью лишь создать нужный фон, если угодно, послужить декорациями в этой пьесе одного актера, вернее актрисы, для того, чтобы оттенить, подчеркнуть и сделать образ ее более рельефным и понятным. Или наоборот запутанным и противоречивым, это уж как получится. Ну и в завершение этого своего оправдания, слабым ли утешением это будет всем, перед кем покаялся только что и чьи образы в достаточной степени, минуя на то разрешения их непосредственных обладателей, использую в своих не скажу, чтобы корыстных, но точно уж личных целях, или же вполне достаточным, скажу лишь только, что и ваш покорный слуга, автор этих строк, не сильно отдалился от вас в указанном направлении и также как и вы не более, чем актер, задействованный в массовке.

Итак, все формальности соблюдены, и я надеюсь, более ничто не помешает продолжить наше неспешное повествование. На очереди следующий эпизод, я его назвал эпизодом с сумкой. Как уже неоднократно говорил, Зоя попав в храм и занимаясь там обычными своими делами, поухаживав за цветами, пройдя по иконам, причем, если обычно излюбленной манерой ее при множестве разных дел был взгляд в пол, подходя к иконам, она трогательно вытягивалась во весь свой небольшой рост и, смотря в самое лицо выписанного на ней образа, как бы вела с ним незримый разговор. Черты лица ее при этом принимали совершенно детское и наивное выражение. И вот, переделывая все эти свои текущие церковные дела, не забывая при этом кружится вокруг стоящих и рассказывать им про них же самих такие интересные подробности, что некоторые просто не выдерживали и бегом бежали подальше от нее, сама же имела привычку оставлять по пути своего следования намеренно или по рассеянности всякие вещи и предметы своего нехитрого туалета. Вторую половину своего представления она занималась тем, что проходила в обратной последовательности весь свой путь и собирала разбросанные вещи. Как-то раз после всех проделанных ею манипуляций, на скамейке осталась забытая ей сумка. Народу в храме было достаточно, в сумке вполне мог остаться кошелек, ключи, да мало ли что еще, и я углядев эту ее оплошность, решил вернуть забытый предмет ее владелице. Но медлил, мне все казалось, что Зоя вышла ненадолго, и сейчас должна вернуться. А она все не возвращалась. Брать в руки чужую сумку, пусть даже для того, чтобы отдать ее хозяйке, мне не хотелось. И я отправился за хозяйкой. Благо, далеко бежать не пришлось, она околачивалась тут же неподалеку на площади перед храмом. На все мои уговоры вернуться за сумкой, она махала рукой, продолжая при этом крошить голубям горбушку и помалкивать в тряпочку, будто бы выжидая какого-то события, с минуты на минуту непременно должного произойти. Когда я уже совсем отчаялся достучаться до нее, она на мгновение отвлеклась от голубей, кивнула головой в согласии с какой-то своей мыслью, видимо только теперь пришедшей ей на ум и, посмотрев на меня рассеянно и как бы между делом, произнесла: «Ну вот и вынесут сейчас». И продолжила бросать крошки наседавшим на нее голубям. Потеряв всякое терпение, я повернулся, направился обратно, и, дойдя уже до самых ворот, столкнулся в них с молодой монахиней. В руках она держала ту самую сумку и растерянно озиралась по сторонам, выискивая взглядом хозяйку.

***

Замечал уже не раз, но вот объяснения пока этому своему наблюдению не имею, что как только натолкается в церковь народу чуть больше, чем обычно, в праздник ли какой или просто по случаю хорошей погоды, прогуливаясь и заглянув по дороге, а даже и не обязательно, что много больше, а порой и как всегда, стоишь и чувствуешь, что мешаешь их проходу. Очень я к этому отношусь ревностно и время от времени, даже когда и без надобности вовсе, но все равно оглядываюсь да осматриваюсь по сторонам. И вот, обтекает тебя людской ручеек, то слева, то справа, деликатно так заденут локотком раз другой, а когда и не деликатно, по недоразумению, конечно же, упаси Господи, не от злого умысла нисколечко, но от невнимания, да засмотревшись, да задумавшись, а и пихнут. Отойдешь тогда  и выберешь место другое, не занятое никем и свободное от всяческих перемещений и подходов, в надежде, что здесь  уж точно не побеспокоят тебя, а главное ты никому не создашь трудностей. Ан нет, не успеешь стать и тут же непременно понадобится одному, второму именно через те края пропутешествовать к святыням или по другим каким более обыденным делам, и опять толканут, посмотрят строго, мол, места что-ли другого нет более подходящего, как стоять на проходе. Наученный этим опытом и зная заранее исход всех последующих возможных переходов, все же делаешь еще попытку, уж в такой угол забьешься, куда не каждый раз истовая и добросовестная служительница храма заглянет с метлой своей или тряпкой этот угол заковыристый от пыли протереть за долгое время там скопившейся. И все зря, итог предсказуем, и там в этом забытом Богом и людьми углу станешь ты непременной помехой. Я смирился с этим, не удивляюсь тому уже и не возмущаюсь.  Стараюсь опять же не удивляться и другому, наблюдая частенько, как встанет кто посреди прохода, через который течет людской поток, когда и бурлит с завихренями, но даже мысли такой не имеет, что стоит он не на месте и  всем мешает, ну а как по другому, стоит как скала посреди реки, и вынуждена та река с ним считаться, и огибать величественные и крутые бока его, да и надоест ей вскорости терпеть подобные неудобства и поменяет она свое русло и побежит по другому пути, оставив его, не подозревающего даже каким препятствием он для нее был, в стороне. Одной из особенностей нашей Зои наряду со многими уже описанными здесь, было одновременное и редко сочетающееся в этой своей одновременности отсутствие следующих двух качеств. Во-первых, не имела она ни болезненной, ни чрезмерной, а подозреваю, что и вовсе никакой не имела, зависимости от чужого мнения. И это совмещалось в ней с тем, что лишена к тому же она была и всякого вида и рода бесчувственности (иногда, правда, любила в себе это изображать, но прямо скажем, не слишком умело).

А еще, почитывая всякого рода духовную литературу, наткнулся раз на  утверждение, которое одновременно было симпатично мне в глубинной своей правдивости, но вместе с тем казалось бесполезным в совершеннейшем недостижении этого в обычной нашей жизни. Речь идет о выборе. Говорилось, что осуществляя выбор в очередной раз между добром и злом, а жизнь наша во множестве изобилует подобного рода вещами, мы все равно выбираем между наименьшим из двух зол, дело в том, что добро, существуя  до этого в непротивопоставленном виде и оказываясь приравненным на другой чаше весов с крайностью своей, качество добра для нас утрачивает, если не полностью, то частично, и превращается из собственно добра во всего лишь меньшее из зол. Водружая добро на чашу сравнения со злом, мы тем самым умаляем его своим сомнением и неумением распознать в виде единственно верного в данной ситуации среди множества других вариантов. Отсутствие сомнений и делает любую дорогу прямой, а маловерие высвечивает на этой прямой множество ответвлений и распутий. Красиво, но для мятущегося и вечно колеблющегося человека программа к действию, прямо скажем, трудновыполнимая. Так считал я, пока не рассмотрел при более близком знакомстве встретившуюся мне на моем пути эту с виду всего лишь городскую сумасшедшую районного масштаба. И вспомнилось мне тогда читанное давно уже и отвергнутое тогда мной за явной своей бесполезностью. Однако в Зое, по моим наблюдениям, все это на удивление легко воплотилось и нашло свое отражение. Все ее действия напоминали движения трамвая по рельсам, ровным без распутий, ни разу не видел я ее растерянной или не знающей что предпринять.  Может, по причине какого-то безоговорочного доверия тому, в  чьи руки она целиком и полностью вверила свою судьбу, не знаю. Складывалось впечатление, что все происходящее никакой неожиданностью для нее не является, и соответственно реакция ее на это тоже присутствует в ней в готовом и не требующем каких-то дополнительных поправок виде. И из всего, связанного с ней, это было, наверное, самым необычным. Хотя нет, пожалуй, видел я ее и нерешительность, и смущение, и вопрос в глазах невысказанный в момент, когда она, привстав на цыпочки, стояла у иконы Богородицы, поменяв до этого воду в вазе с белыми лилиями, и вытянув лицо, ощупывала взглядом знакомый образ. Только тогда.

***

Конечно, предвижу вполне резонные вопросы от читателя — какой такой высокий смысл вкладывается нашей героиней во все поведение ее, так противоречащее привычным нашим представлениям о нормах и правилах приличия, принимая во внимание убеленность сединами, и уж тем более факты этого неподобающего поведения, регулярно происходящие опять же в местах, прямо скажем, совершенно для этого не предназначенных. Что пытается она донести  этими своими причудами, чудесностями и чудесами, если конечно пытается, и это не реакция душевнобольного человека на внешние раздражители? Ну ведь и правда, любые действия, предпринимаемые человеком, продиктованы бывают некоей целью, высокой или низменной, корыстной или по зову души, отвечающей высоким принципам или подчиненной его животной природе, тешащей его самолюбие или призванной помочь другим людям. Что здесь побудительный мотив и какова цель?

Это достаточно известный прием — держать читателя в неведении, нагнетать интригу, для того, чтобы в последний момент эффектным движением выудить искомое на поверхность, как кролика из шляпы, под оглушительные аплодисменты трибун. Хотелось бы конечно прибегнуть к этому приему при выяснении того, о чем здесь достаточно копий уже сломано, но вынужден признать, что я и сам не знаю, ну, если быть более точным, какие-то предположения имеются, но сформулировать их ясно и однозначно, облечь в стройную мыслеформу вряд ли получится. Так и останутся в виде полунамеков, полудогадок.

А может, и нет никакой цели. Почему обязательно должна быть цель? С какой целью художник пишет картину, поэт слагает стихи. Ну да, картину можно продать, стихами похвалиться, но если бы нельзя было бы этого ничего сделать, разве люди не писали бы картин и стихов? У каждого свой разговор с Богом. Может в этом и есть цель.

Ну вот, опять увлекшись любимым своим занятием по опутыванию плющом размышлений каракаса повествования, отдалился ощутимо от исходных материй в сторону на первый взгляд предметов мало чего общего имеющих с заявленными. Нетерпеливый читатель, с трудом переваривая эту мою междусобойную перебранку смыслов, конечно же, может воскликнуть в сердцах – зачем же надумывать, отчего не обратиться с этим вопросом к ней самой? Неплохо было бы, но это задача почти невыполнимая. Нет, спросить-то можно, но  вот ответ получишь совсем не тот, что ожидаешь. Ей, видите ли, лучше знать, что действительно лежит сейчас на сердце твоем, и о чем в данный исторический момент правильнее было бы тебе попереживать. А то, что срывается с языка, на это ей по большому счету наплевать, хотя не упустит и этого, подхватит да использует, и свяжет все это и притянет смыслом, да так, что будешь потом голову ломать, неужели она… ну нет, не может быть, чтобы так удачно, да вручную, только само.

Но читатель мой настаивает, чувствую, аргументы мои не кажутся ему достаточно убедительными, и я вынужден подчиниться. Значит, у нее самой? Что ж, извольте.

– Здрасьте, Зоя Сергевна.  – Здравствуйте, — скорбно так губу подожмет, руки на груди сложит, ну прямо божий одуванчик, —  А я им говорю, не жарьте рыбу на ночь, полный дом чада, дышать нечем.

– Бестолковые какие, не слушают Вас, — это я так, для разогрева, не могу же я сразу в лоб взять да выпалить ей про то, какая, мол, у вас цель и прочее, неприлично как-то.

– Нет, ну действительно, не продохнешь, — продолжает бойко тараторить, — Бестолковые, не бестолковые, а приличия все соблюдены, не переживай, чихнет если кто, сразу будь здоров, с высшим образованием, у всех сейчас высшее образование, а гога от магоги отличить не могут, вот так. А ты спрашивай, спрашивай, что хотел…

– Так и… я тоже не могу,  – по инерции вставляю в ее стройную шеренгу вялую свою ремарку и соображаю тем временем, как это она ловко мимоходом перехватила уже и неприличности с приличиями. Спрашивай еще, говорит, ага… Издевается форменным образом. – Доброе от злого отличать, Зоя Сергевн, на это талант нужен, не каждому дано.

– А как же без таланта, без таланта никуда. Так сейчас, погоди, вспомню, память-то у бабульки плохая уже (ага, расскажи кому-нибудь другому — память у нее плохая). Двое их, талантливые и поют хорошо, чего уж там, вчера вот только показывали по телевизору. А вот – Чай Вдвоем (ничего себе загнула), так и вьются, так и вьются, вокруг них, как мухи вокруг дерьма, прости Господи. Кто-кто, бесы.

– А вы что, их видите?

– Кого, – будто спотыкается, – Нет, конечно, ничего не вижу, а что там видеть-то, и так все понятно. Погладила белье и на кровати складывает, говорю ей, убери в шкаф, у нее отец прапорщиком был, ну и что. Всем баба хороша, с мужиками только ей не везет. Нам-то бабам что надо, ласково посмотри на нас, погладь по спинке и все растаяли, бери и мажь на хлеб (да уж, только не подавись). Говорю ей, Надь, да подожди ты…

Проходящая мимо строго вида дама в очках покорно останавливается, склонив голову в растерянной полуулыбке.

– Вот я ей и говорю, Надь, — обращаясь уже к ней (опять за старое взялась), – Ты когда последний раз в зеркало смотрелась?

И в ответ на ее по-рыбьи бесшумные открывания рта и даже попытки прожестикулировать что-то руками с набитыми сумками, ни с того, ни с сего так вдруг принимается чихвостить ее от души за мрачный облик, ненарядную одежду, за полное погружение в домашнюю обиходность, а в особенности за предание себя в жертву и полное дочкино распоряжение (еще и дочурка нарисовалась), которым та, несмотря на свой двенадцатилетний нежный возраст, воспользовалась всецело и всеохватно, а меня, уже начинавшего было расслабляться, чего в ее присутствии делать ни в коем случае нельзя, не преминула поставить в пример, как субъекта, заимевшего уже внука, но, несмотря на это, креста на личной жизни своей не ставящего, мексиканскими страстями в делах сердечных не пренебрегающего (вот это уж она точно лишка хватила, заявляю вполне ответственно), ну и в общем фрукта того еще. И тут же, разглядев отчетливо взыгравший от этих вдохновенных бесед на щеках румянец, а на стеклах очков этой мрачной, но, если всмотреться, достаточно милой еще и обаятельной дамы, огонек надежды, направленный – вот уж неожиданность — в мою сторону, по всей видимости, принявшей все это Зоино протежирование за какое-то своеобразное сватовство, ну а за кого еще, вот за этого рядом стоящего вполне приличного еще фрукта, так вот распознано это было Зоей безошибочно и с ходу же огонек до этого так бережно взращиваемый,  безжалостно был ею пригашен,  – Ты на него не засматривайся, он соколик закольцованный, проходи дальше, – и вслед уже опять было опять пригорюнившейся, – И не забудь про то, что я тебе сказала. А то премудрость-то какая, гог от магог отличать, не каждому дано, видите ли, ага.

Последняя фраза была уже, видимо, адресована вашему покорному слуге, но на меня даже не глядит. Меняется вдруг, заметно притихает, профилем ко мне повернулась, и вид такой нарочито серьезный, по всем признакам приняла боевую стойку, зная уже достаточно ее повадки, ох, чувствую, не поздоровится и мне сейчас.  Так и есть.

– А вот давеча по иконам прошлась, кроме Богородицы и Матронушки нашей, остальные одни мужики, и святые-то все одни мужики, и туда женщин не допускали, — и вдруг неожиданно и громогласно, — С кем спала, с кем спала? А сам-то с кем, или святой тоже?

Аж в пот прошибло, никак не привыкну к этой ее дурацкой привычке в самый неподходящий момент вытянуть исподнее на всеобщее обозрение. Отворачиваюсь, всеми силами стараясь прикинуться проходящим зевакой, по какой-то причине замешкавшимся и остановившимся неудачно возле этой странного поведения женщины, и, входя в роль, с интересом даже разглядываю ее, как бы впервые увидев, и по сторонам не забываю оглядываться, опять же, как бы в попытках поделиться радостным своим удивлением, попутно выискивая опасливо в окружающих вроде бы таких же, как я зеваках (почему-то хотелось написать калИках) перехожих, зачатки понимания, кому же все-таки адресовано было изначально то послание ее. Вот всегда так в жизни – возжелаешь чего-то, и добиваешься и негодуешь почему-то никак не желающему происходить, а стоит случиться, и быстрехонько улетучивается твоя симпатия, уступая место чувствам, подчас противоположным.  Совсем недавно  убивался я по поводу того, что никак не замечает меня и не желает своим всевидящим оком просветить эта своенравная старуха. Называется, напросился. Так же внезапно, как происходит смена жизненной доминанты, меняет и Зоя гнев свой на милость, и уже примирительным тоном:

– Ладно, селедка тихоокеанская, селедка атлантическая, а в одной бочке лежат – не отличишь (вот-вот, а то устроила сегодня какой-то день борьбы за женские права).

Подхожу к ней мелким шагом, распознав опять в ней старую знакомую. Но теперь она, вспомнив как будто что-то,  резко  поворачивается (куда это?), и мне остается лишь со смешанным чувством облегчения и разочарования провожать взглядом покачивающийся в такт ее шагам вправо-влево, вправо-влево, фирменный ее хвостик.

Пока же, не теряя зря времени и пользуясь временной ее отлучкой, а я уверен, что на сегодня наша с ней беседа не закончена, и она еще осчастливит меня своим присутствием, соображаю, как же все таки подвести ее к ответу на вопрос, (странно даже, что помню еще об этом), что препоручен был мне пославшим меня читателем.  И для внесения ясности в который и предстал я этаким ходоком к Ильичу пред светлые ее очи. А может она уже ответила на него, да я пропустил. Умудряется ведь она так отвечать, что, не выбиваясь никак из словесной кавалькады и не теряя с ней логическую связь, если конечно здесь вообще можно говорить о логике, ответ ее становится между тем полновесным и неожиданным, мгновенно следующим за вопросом или звучащим с ним одновременно, а в какие-то моменты и вовсе предваряющим его.

Однако, где же она, неужели все таки ушла, не попрощавшись? Но нет, вот слышу вновь приближающееся знакомое громогласие. Подходит довольная, с несколькими потрепанными на вид прутиками вербы. Вот, – тычет мне в лицо своим букетом, – Лежат на полу, а все по ним ходят. Освященные, небось. Свою-то вербу несут освящать, а по этой можно и потоптаться.  Да уж, куда там, не каждому дано, гог от магог отличать.

И опять меняет тему разговора, прежнюю видимо посчитав исчерпанной полностью.

– Нет, ну надо же так, вышла из дому и не заметила, только сейчас обратила внимание, – и показывает мне ноги свои обутые в разные совершенно туфли, одна потемнее, другая посветлее, и, показывая, все так с пятки да на носок, как будто никак поверить не может, что такое с ней приключилось, – Где оно доброе и злое-то, одной ногой запряжён, другой обряжён… Всю дорогу шла вот так, ты подумай только, – смотрит на меня пристально, чувствую, опять камень в мой огород. Пока мямлю что-то ей в ответ, со двора слышится детский плач. Тут уж Зою не удержать, устремляется туда со всей стремительностью какой позволяют ей немолодые уже ее годы. Когда спустя какое-то время сам прохожу по двору, ни ребенка, ни Зои там нет уже и в помине. Иду и думаю — никогда не угадаете о чем – о том, что  все время пока разговаривал с ней, совсем не замечал разницы этой в ее обуви, хотя стояла она передо мной во всей своей красе и вряд ли от природной моей наблюдательности смогла бы укрыться столь вопиющая оплошность ее туалета. И только сейчас замечаю в руке у себя те самые жалкие несколько прутиков вербы, непонятно в какой момент врученные мне Зоей. Вот так всегда с ней – захочешь выспросить про что-то одно, а она тебе голову заморочит так, что потом не только просьбу свою, сам себя-то не вспомнишь. И сейчас ведь что-то важное хотел у нее спросить, а что именно вылетело из головы. А, ну вот же, про цель. Точно. По совету моего нетерпеливого читателя и по его, не побоюсь этого слова, настойчивой просьбе, невзирая на мои неуверенные возражения на сей счет и, не смея спорить с ним по этому поводу, равно как и по многим другим, ибо читатель это святое, так вот намеревался из первых уст услышать разъяснения на предмет столь непривычной и для многих даже шокирующей подачи этого с позволения сказать материала. И в итоге, получилось как всегда. Так и подмывает спросить, но нет безо всякой даже издевки, с целью более познавательной, чем какой либо иной – вынес ли читатель что либо внятное из ответа этой проказницы, рассеялся ли туман сей и забрезжил ли сквозь него огонек здравого смысла? Или же, напротив, сгустился еще более, чем был? Нет? А я ведь предупреждал, между прочим.

Много чего еще мог бы порассказать про нее, но, разбирая все многочисленные ее появления в моей жизни, включил в этот рассказ лишь небольшую часть из этого. Остальное же было отложено в сторону, что-то в надежде быть прибранным и использованным в каких-то дальнейших записях о ней или просто о жизни и других случайностях, а что-то с сожалением, но решительно из-за, наверное, нежелания возбуждать в читателе в первую очередь интерес к ней лишь по причине  необычайных ее способностей и чудес, которые во множестве своем сопровождали практически каждое ее появление, а также, чтобы не заподозрил он и меня в том же. Так что пора закругляться.

А интересно, знает Зоя Сергевна, что я о ней пишу? Обязательно ведь вылепит мне что-нибудь при встрече. Только вот что? Долго ждать не пришлось. Сегодня ходил на праздничную службу, и она тоже тут как тут. Пробаражировала вокруг меня, совершив свой фирменный круг почета, краем глаза за ней наблюдал. Нарядная была – в брючном костюме бордового цвета, в черном длинном вязаном кардигане. Как будто я не книгу, а картину с нее пишу. И непривычно тихая, одну фразу только мне и сказала: «Вот и думай». А жена мне говорила до этого, что Зоя Сергеевна, наверное, знает, что я про нее пишу.  А я ей в ответ: «Я и сам думал об этом».

***

Стоит под красным воспаленным небом с проносящимися по нему быстро как кадры киноленты рваными клоками облаков жаркая безводная пустыня. И нет там ничего живого только ветры и змеящиеся вихри песка. Ни колючки, ни травинки, звери и те обходят ее стороной. В полном одиночестве бредет по той пустыне старуха, ветер рвет на ней одежду и клонит ее, но она упрямо идет вперед, пригибаясь к земле и опуская  все ниже лицо. Иногда ветер стихает и воздух проясняется немного от беснующегося песка, тогда становится видно, что солнце зашло уже за горизонт, и в отраженном от облаков свете марево от раскаленной земли пытается подняться вверх к этому неприступному небу. В такие моменты старуха останавливается и, задирая голову, тоже смотрит в небо чистыми и по-детски наивными глазами. Но вот появляется вновь из-за сопок и быстро приближается клубящееся облако и она, опустив голову еще ниже, успев, видимо, получить какой-то ответ, продолжает свой путь. Однако же и нам надо продолжать свой. Нам легче.

Все идет своим чередом, где-то в этой череде есть и наше место, пройдем и мы. Таким вот падением в сырой сугроб весенних звонких капель, пролетающих перед глазами и за время недолгого своего падения успевающих безумно много всего натворить — вспыхнуть на солнце, стать от этого невесомыми, легким дуновением весеннего ветра относимыми как перышки в сторону, совершая все это по немыслимой траектории, вопреки земным законам, и там на излете уже, утратив интерес свой к этому миру, и исчезая из него навсегда, осуществить самое, пожалуй, главное… Нет? Ну пусть не главное, но уж точно самое распространенное из всех существующих превращений – превращение света в пустоту.